Александр Урис
Рассказы из цикла «Дачные истории»

Муля

С утра в понедельник перед крыльцом появляется хромой Филипп. Стучит палкой о стену веранды и обращается тут же к моей выбежавшей из дома на стук и лающей собаке: — Ну что, не узнала, старая корова?

Следом за собакой на крыльцо выхожу я с кружкой дымящегося растворимого кофе «БОН» в руках. Поздоровались.

— Кофе будешь? — спрашиваю старика.
— Нет. Я пришел пригласить тебя к себе. У меня выпьем.
— Так я заварил уже кипяток, чего бегать? Садись.
— Нет. Я хочу пригласить тебя к себе. Объясню. У меня тут одно событие вчера отмечалось. Юбилей. Хочу пригласить тебя к себе на рюмку чая.
— Шестьдесят, что ли? — спрашиваю, а сам думаю, мол, любят мужики себе значимости прибавить, уже который год от него слышу про шестьдесят лет. А стукнуло-то только сейчас.
— Так что собирайся, голубчик, ко мне. Граммульку налью, и кофе найдем.
— Я-то что. Я пойду. По такому случаю-то. А вот ты-то сам как, ты ж два дня назад Муле клятву давал, дескать, все, завязал?
— Ну, ты что? Юбилей же. Вчера у нас столько народу было. Человек пятнадцать гостей.
— А-а... Тогда иди, а я следом, догоню.
— Ну, как себя ощущает разменявший шестой десяток? — спрашиваю после того, как вручил Филиппу в подарок свою книгу и выпил за его здоровье.
— Ты мое кредо знаешь, я его тебе уже рассказывал, — серьезно отвечает дядя Филипп.
— Не помню, что за кредо?
— Как не припомнишь? Про «на пол-шестого».
— А-а, — вновь, словно Семен-Семеныч из фильма, акаю я. — Это когда чтоб здоровье мужское и деньги были?
— Вот именно.

Филипп Григорьевич поведал мне о своем «кредо» прошлой осенью, по дороге на дачу. Но говорил он тогда лишь о своем «философском» прозрении. В кредо оно у него переродилось, должно быть, за эту зиму.

— Не спеши, — попридержал он меня в ту осень, специально пропуская вперед высыпавших из автобуса дачников и показав на свою хромую ногу. Дело оказалось не в ноге, а в прозрении, которое он хотел разделить с тем, кто, по его разумению, это ценит.
— Ты философию любишь?
— Как сказать, она девица, что ли, чтобы ее любить? Темы разные бывают. Короче, давай.
— Тогда слушай. Я вот о чем недавно подумал. Сколько философских мыслей, направлений, и то, и се. За все века. Не перечесть... Можно я, с твоего позволенья, закурю?
— Кури. Ты о чем все же?
— Так вот. Не спеши. Подумай. Философий-то этих много, а вот если вдруг у мужика немощь мужская случится? Ведь тогда ему все эти философии становятся не интересны и не нужны...
— Ничего себе, Григорьевич! Ну и мысли у тебя! Беда пришла, что ли?
— Тебе смешно, а я о серьезном...
— Если хочешь о серьезном, так у меня другое. Не о том, что в штанах, дело, и ты зря себя растравляешь. Главное, чтоб энергия не угасала, эрос. Куда хочешь, туда и направляй. А ты только «стрелки двигать»: «пол-шестого», «двенадцать»... Кстати, не об этом ли поэма Маяковского?
— Ценю твой юмор. Но не поймешь ты меня пока...
— Да, Григорьевич, видно, осень на тебя усыпляюще действует, — похлопал я его по плечу.

Это было тогда, а нынче я спрашиваю юбиляра: — Ну и как дело обстоит с первым вопросом? Денег-то, знаю, у тебя всегда в обрез.

— С этим пока все в порядке, — отвечает старик.
— Тогда за это и выпьем!

Третью рюмку я опять-таки поднял за Григорьевича, сказав почему-то: «за твои пятнадцать лет!»

— Пятнадцать не хочу, — ответил он. — А вот в двадцать один я бы вернулся.
— Почему именно в двадцать один, а не в двадцать два, к примеру?
— В двадцать два я женился. А до этого встречался с другой девчонкой. Такая была... Женился бы на ней, все по-другому бы пошло, а так — тридцать восемь лет кошмара.
— Это ты о Муле?
— Зря ее тогда взял. Надо было с той девчонкой сойтись...

Долго не засиживались. Бутылка у Григорьевича была не полной, оставшейся, видно, со вчерашнего застолья, так же, как и салат, которым мы закусывали. День только входил в силу, и надо было браться за работу. Что мы и сделали. Я пошел к себе докрашивать веранду, а он принялся косить траву.

К вечеру Григорьевич вновь появился у моего крыльца. Не входя в дом он попросил позвонить с моего телефона.

— Муле? — понимающе спросил его я, вспомнив его предыдущий звонок пару дней назад.

Он кивнул и приложил ухо к телефону.

— Муля, это я... — начал он, подтвердив мою догадку. Я было хотел отойти, чтобы не мешать разговору, но, увидев как меняется в лице Григорьевич, остановился. Вот на этот раз, кажется, что-то у них случилось. Старик с каменеющим лицом слушал то, что ему говорила в трубку жена.
— Все, — протянул он мне телефон. — Больше я звонить никогда не буду. Это был последний раз...
— Что-то случилось? — серьезно спросил я.
— Она сказала, что я сейчас опять пьяный...
— Какой же ты пьяный?
— Забери телефон, и больше звонить ей я никогда не буду, — старик расстроенно махнул рукой и зашагал к себе.
— Постой, Григорьевич! Помнишь, ты сам мне как-то говорил, что звонишь ей с дачи только когда поддашь. Телефона своего у тебя нет, значит идешь к кому-то и оттуда звонишь. Так по твоим звонкам она и определяет, что ты поддал. Трезвый ты не ходишь звонить, а раз звонишь, значит пьян. Сам ведь ее приучил.
— Но я-то сейчас трезвый, — сдерживая внутреннее негодование от незаслуженной обиды, произнес он.

Ох уж эти старики. Через пару дней я наконец-то увидел эту самую Мулю, тридцать восемь лет «тиранящую» Григорьевича. Я заметил ее с велосипеда, проезжая мимо их участка, огороженного от посторонних взоров живой изгородью. Она сидела посреди своего участка на зеленом, коротко остриженном газоне, в белом пластмассовом кресле. Сидела нога на ногу и читала какой-то иллюстрированный журнал. На ней была белая с цветастым рисунком футболка и ярко-красные чуть ниже колен брючки. Волосы у ней были выкрашены в белый цвет и уложены в прическу. На глазах — очки. Я сразу сообразил, что это и есть Муля, а не какая-нибудь гостья или родственница. В дальнем конце участка, словно в противоположном углу огромной комнаты, на деревянной скамеечке как-то виновато-сиротливо сидел, опершись на свою палку, Григорьевич и словно ждал каких-то указаний или даже наказаний, а может, и помилования. Но Муля демонстративно не отрывала взгляда от своего журнала. Не выдержав психологического прессинга Мули, он поднялся и, взяв в руки электрокосилку, стоявшую рядом с ним, принялся молча косить и так-то уж короткую траву. Чтобы что-то делать. В своих серых рабочих штанах, клетчатой выцветшей рубашке он ходил с жужжащей косилкой по газону вокруг яркоцветной Мули, восседающей в белом кресле, и напоминал бесправного батрака.

— Привет, Григорьевич! — ободряюще крикнул я ему с велосипеда и махнул рукой.
— Привет! — обрадованно воскликнул он и, выпустив из рук косилку, захромал в мою сторону.

> В начало страницы <