Александр Урис
Рассказы из цикла «Дачные истории»

Классика

— Привет, Владимирович! — доносится из-за куста цветущей сирени скрипучий голос Петровича-соседа. То два дня словом не обмолвится, только поздоровается издали, а тут: «Привет, Владимирович!» И не издали, а на самой границе участка стоит, глазами сверкает. И все оттого, что жену отправил в город, себе увольнительную, так сказать, получил. Только отвез, вернулся, и уже глаза блестят, как у кота, сами знаете что, хоть не масленица.
— Привет, — отвечаю.
— Чего это твоя дама так быстро от тебя ушла? — интересуется он моими делами.
— Это не моя дама, — отвечаю нехотя.
— А чего ж приезжала? — прицепился он. — Я, кажется, ее уже здесь встречал.
— Да, время от времени наведывается, от скуки городской. Но это не моя дама. Она мне в тягость...
— Дамы не бывают в тягость, Владимирович, — начинает учить Филипп Петрович. — Дамы, это ты понять должен, особые создания, к ним подход нужен...
— Это когда есть на то желание...
— Ну, ты брось! — наезжает он. Не иначе как двести пятьдесят уже накатил, а то и больше. Сейчас, значит, «грузить» начнет.
— Вот ты такой умный, да? — явно намекая на мое писательство, начинает он.
— С чего ты взял?
— Ты что, еврей что ли?
— Почему еврей?
— Только евреи вопросом на вопрос отвечают!

Ну, думаю, началось.

— Ты знаешь классиков? Читаешь их? Пушкина, Лермонтова, Тургенева?

Ему бы в «тройке» заседать — ответы-то мои его не интересуют, он все ответы на свои вопросы знает — виновен, расстрелять!

— Чего молчишь? — сверкает глазами Петрович и напрягает желваки. — Губы кривишь? Классиков надо читать. Ты сколько классиков знаешь? Отвечай!
— А что такое вообще классика, Петрович? Чего ты пристал? — отвечаю, тут же ругая себя за то, что вообще ввязываюсь, да и за то, что вновь отвечаю вопросом на вопрос.
— Классика?! Ну, ты, брат, даешь! Ну, вы, Владимирович, даете. Вы что, и впрямь не знаете, что такое классика?

«Классика, классики», замелькало в голове, вот прилип-то.

— Ну, не знаю, объясни, а то ведь надо тебе сейчас ответить, сколько я классиков этих знаю.
— Ты не иронизируй! Сказать, что такое классика? А ну иди сюда, иди! — Он ломает от куста пару веток цветущей сирени. — Вот тебе классика. Нюхай! Это классика. Согласен?

Попробуй не согласись.

— Согласен или нет? — рявкает он. Тут, похоже, пахнет не двухсотпятидесятью, а более.
— Ладно. Молчишь. Пойдем ко мне, будем пить. Хватит в земле ковыряться!

В таком состоянии Петрович возражений не воспринимает, к чужим доводам не прислушивается. Скобарь, одним словом. Ладно, думаю, выпью с ним чашку кофе и отстанет. Но куда там. За чашкой кофе только началось.

Вновь, но уже более угрожающе: — Что такое классика? Ты классиков читаешь? Назови, сколько знаешь. Драйзера сколько томов прочел? Вальтера Скотта? Молчишь! А туда же — в писатели метишь! Навязывать не стану вам, но рюмку ставлю и тебе.

Хлоп и выпил.

– Какое самое страшное изобретение человека за всю его историю? Чего, опять не знаете? Ко-ле-со! Эх вы, Владимирович! Да и собака, ну что у вас за собака! Не хочу вас оскорбить, но это не собака, а не бог весть что. Она ж нас не охраняет! Не лает! Вот у меня была собака, Рэкс, тот за версту чужого чуял, рвался. А твоя... От нее толку нет. Стыдоба, а не собака. Она, конечно, не виновата. Как обучишь. Да что там! Ну, ты будешь, я налью? Нет? Ну как знаете, Владимирович, как знаете, а я выпью еще. А вам кофе налью. Не хотите? А я налью. С подушечками. Вы знаете, Владимирович, с чем любили пить чай дворянки?

— С подушечками?
— Знаете? — удивляется он. — Да, именно с подушечками. Положат подушечку за щеку и чаем ее запивают, не сосут, а за щекой держат, чтобы сама таяла. По семь кружек, бывало, выпивали так. Я себе подушечки всегда заказываю из России.
— Кому, по-вашему, — неожиданно меняет тему Петрович, — бог помогает и кого любит? Опять молчите, не знаете? А что вы, Владимирович, вообще знаете? Вы чего-нибудь знаете? Чего-нибудь за свою жизнь освоили? Вы классиков читаете? Тургенева, Драйзера? Кто написал: «Старик, я слышал много раз, что ты меня от смерти спас?..» Опять не знаете? Чего молчите?
— Женя Евтушенко, — ответил я и поднялся, чтобы уйти.

Он даже рот раскрыл, как рыба, выброшенная на берег, и сидел с открытым ртом, ошалело уставившись на меня. Потом налил себе «проверенной», молча хряпнул, не предлагая уже мне, и поставил пустую рюмку на стол.

— Нет слов. Нет слов! Это же классика, Лермонтов.

Он налил себе еще и выпил залпом.

— Спокойной ночи, — сказал я ему.
— Сиди! Ты куда? Какие у тебя дела? Еще кофе налью, сиди.
— Нет, спасибо. Кофе достаточно.

Я ушел. Лег спать, но не спалось. Думалось о классике, о плохо обученной собаке, о том, почему евреи отвечают вопросом на вопрос, о скобарях. Из дома Петровича чуть ли не до полуночи доносились уличные шансоны Шафутинского.

На следующий день мы вновь встретились с Петровичем. Он встал поздно и, здороваясь, отводил глаза.

– Рано встал? — спросил он.
— С восходом, как обычно.
— Кто рано встает, тому Бог подает, — дежурной поговоркой ответил он. А потом, не глядя в глаза, добавил. — Ты зайди, Владимирович, кофе горячего выпьем.
— Зайду, — отвечаю, показывая, что я обиделся за вчерашнее.

Зашел. О погоде заговорили.

— Ты, Владимирович, не обижайся, честно скажи, много я тебе вчера гадостей наговорил, обидел тебя, небось. Ты так неожиданно ушел. Только не криви. Если было, то было, так и скажи, и забудем...
— Да, давал ты вчера жару. Поэтому и ушел я вчера, чтобы не провоцировать. А так, думаю, проспится...
— Каюсь, прости за обиду. Перебрал. Ведь это не я с тобой в таком состоянии разговаривал, это мой призрак. Они ж чуть что, тут как тут, того и ждут, когда мы ослабнем, чтобы поправить нами. Вон случай был. Покойный сосед наш Кузьма Михалыч, дом его сейчас пустует, как-то среди ночи стучит ко мне, кричит: — Пусти Петрович, спаси! Открываю, топор на случай в руке наготове. Смотрю, а он в трусах одних стоит на пороге, трясется. Впустить просит. Черт за ним гонится, говорит, напал уже на него. Во допился старик. Я свет включил, успокаиваю его, говорю, видишь, нет никаких чертей. А сам знаю, что были они у него, и сюда их привел за собой. Пришлось до утра так с ним и просидеть, при свете. Ты прости уж меня, Владимирович, за вчерашнее?

— Да чего уж, — отвечаю. — С каждым бывает. Это ж классика.
— Ну, тогда по рукам! — обрадовался Петрович и ушел в запой еще на два дня.

> В начало страницы <