"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№2 (1/2005)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Илляшевич Владимир Николаевич (1954) — прозаик, публицист, председатель Эстонского отделения Союза писателей России, секретарь правления СП России, живет в Таллине, Эстония.

Владимир Илляшевич
Рассказы из рукописи сборника новелл «Колесо фортуны»

Из жизни отдыхающих прибалтов

Поначалу Вальтер совсем без восторга отнесся к идее Леэло провести отпуск на черноморском побережье Крыма. Полуостров недавно стал частью Украины, а для Вальтера все равно оставался неким кусочком огромного пространства под названием Россия. А Россия особой популярностью в официальной Эстонии совсем не пользуется. До сих пор. Хоть и прошло с перестроечных страстей десяток лет. Да и весь двадцатый век был непрост со всех точек зрения. Отца Вальтера в военном 44-м мобилизовали немцы. Попал в войска СС, потому как в вермахт инородцев не направляли, а определяли в национальные «эсэсовские» части. Провоевал-то он всего ничего, а пришли советские солдаты — и пришлось ему, несмотря на свои 18 лет, пару лет оттрубить на советском же лесоповале. Зато нынче засчитали отца в ряд «репрессированных русскими оккупантами борцов за свободу Эстонии». Тесть же, напротив, воевал в красноармейском Эстонском стрелковом корпусе и всех ветеранских льгот, как и официальных чествований по праздникам, был лишен в полном соответствии с законами и духом нового независимого времени.

Бурлило-то больше в прессе, чем на улицах, но в воздухе витали перемены немалые, и это не могло не сказаться на каждом эстонце, кому близки судьбы Отечества и личная. Оттого и остаются по сей день Вальтер и Леэло всякий раз каждый на стороне своего отца, хоть обоих стариков пару лет назад костлявая с косой прибрала. Иной раз Вальтер заканчивал кухонные споры об исторической справедливости в гневе. Особенно, когда светлорусая жена пыталась уязвить его, мол, я-то родом с острова Сааремаа, где почти все исконные эстонцы — православные, а православие первым охристианило всех наших предков. Мол, ты же, глянь на себя, чистокровный эстонец вильяндиский, у самого шевелюра да борода черные как сажа, видать, какой-нибудь башкир времен салават-юлаевских* или заезжий цыган изрядную толику крови неевропейской добавил.

Вальтер сердился, горячился, выходил из себя и в отместку кричал Леэло: «А ты собирай манатки и вали в свою любимую Россию, коли она тебе так нравится!». Жена принимала нарочито гордый вид и удалялась в гостиную, придерживаясь любимого правила большинства представительниц прекрасного пола, что «последнее слово — все равно за мной», и при этом с ехидством бросала завершающую реплику вспыльчивому мужу:

— Я-то поеду, но с собой возьму самое дорогое, что у меня есть. Это — тебя, милый.

Как бы то ни было, но после долгих прений семейный совет в два голоса решил провести отпуск на крымских пляжах. Выехать впервые за десять последних лет «на восток». В конце концов маленькому сыну Андресу тоже будет небесполезно увидеть, «как живет нынче Россия», рассудил Вальтер. Тем более, что в путешествие собрались под завершение черноморского бархатного сезона, когда и жара спадает, и перестают сновать толпы отдыхающих, столь утомительные для степенных прибалтов.

* * *

Откуда же было знать, что именно здесь, в Феодосии, в местной картинной галерее, собрана столь огромная коллекция работ армяно-русского художника Гайвазяна-Айвазовского? Того самого, чье великолепное полотно работы 1844 года «Вид на Ревель с рейда» привелось им как-то, во времена присные, видеть в петербургском Музее флота?! Вальтер, Леэло и мальчик бродили по тихим, безлюдным залам в некой созерцательной завороженности, будто птица Гамаюн усыпила их страсти земные, убаюкала в свободном парении души, увела в неведомую прекрасную страну тиховейной музыки и мудрости, и они, счастливо улыбаясь никому, а лишь естеству простых и благих ощущений, насыщались гармонией красок и чувств. Дикой необузданности штормы на полотнах сменялись величаво-спокойными пейзажами морского штиля и лунными видами уснувшего на ночь моря. Суета осталась где-то далеко, будто брошенная за ненадобностью безделушка. Правы древние, когда говорят, что покой и тишина — величайшая гармония.

Мужчина то и дело бессознательно нащупывал серебряный крестик на груди. Его подарила мать на совершеннолетие, и на обратной стороне было выбито: «Спаси и сохрани». Вальтер с ним никогда не расставался. Даже в парилку банную, полную кипяточной влаги, он шел, не замечая обжигающего пыла от крестика, нагретого парным жаром. Островитянке Леэло соленые просторы без горизонта были знакомы с пеленок и составляли ту часть представления о мироздании, без которой само сущее было просто невозможно. Обычно неугомонный и непоседливый Андрес, которому также шум морского прибоя был привычен с самых первых мгновений, как только сказал себе «я — есть!», тихо ступал по полу галереи, будто боялся нарушить умиротворенность, царящую в залах.

Мощь океана с картин гениального мариниста влекла неудержимой силой, порой будто хотела захлестнуть волной и унести из галереи в невозвратные дали. Зелень упругих волн выталкивала в некое ощущение, что в своих недрах море хранит непознанное, быть может, опасное или, напротив, извечно ласковое. Именно зеленью волн вспомнилась картина «Девятый вал», некогда увиденная ими в залах Русского музея Санкт-Петербурга. Захотелось на море...

— ...Человеки мы али нет? — сказал бородач жене и сыну на выходе из галереи. — Мы наконец-то пойдем на пляж, а?

В этот день на феодосийском береге почти никого не было. То ли прибалтийский климат с семьюдесятью солнечными днями в году закалил эту троицу и они посчитали погоду погожей, хоть на деле местные жители, по своим меркам субтропических баловней, ощущали непогоду, то ли просто так сложилось. Бывает, что в час пик нарываешься на полупустой автобус. Леэло шла, подбрасывая мелкий гравий носками босоножек, и смеялась про себя незатейливой забаве. Бородатый Вальтер играл в «охоту», и белобрысый Андрес должен был стать добычей, но «охотник» по доброй воле, конечно же, останется ни с чем. Андрес почти верил ему. Отца без бороды он и не помнил. Он знал, что отец сильный и ему можно порой безнаказанно грубить. Но только порой. И в меру. Потому, что он просто не заметит грубости и сочтет это за признак возмужания. Этот мальчик сам готовился заматереть. Со временем. Его жизнь была еще впереди.

Пустынный пляж шелестел звуком прибрежных волн.

— Папа, папа, поймай меня! — кричал в упоении Андрес, подпрыгивая на какой-то изъеденной ржой и с остатками зеленой покраски банке, почти занесенной гравием и крупным песком. Вальтер, довольный весельем сына — ах, сорванец, весь в меня! — подошел и остановился в двух шагах.

— Стой на месте, Андрес, не прыгай! — негромко крикнул Вальтер. — Упадешь — неровен час ноги поломаешь.

Он вдруг опустился на четвереньки. Андрес лукаво улыбался в ожидании, принимая игру отца. Вальтер мгновенно придумал ее:

— Акела стар, Маугли, он отдает тебе место свое на скале. Будь вождем стаи! Я отвезу тебя на собственной спине на гору!

Изображая волчий ход, насколько хватило артистизма, он двинулся к сыну.

Мальчишка спрыгнул с банки, уселся на спине отца, обняв за шею и смеясь. Вальтер, медленно переставляя ладони и колени, направился по теплому шуршащему гравию к мелкому лесу прочь от прибоя. Леэло улыбалась заливистому смеху сына, повторяя про себя: «Господи, ну какие же они баловники!».

Немудреную вечернюю трапезу совершили в номере гостиницы. В богатом наборе наполненные сладости южного солнца фрукты, виноградный сок да лаваш, сдобренный ломтиками твердого, ноздреватого сыра, прихваченного по отъезду с привокзального таллинского рынка — вот и вся снедь.

Вальтер провел рукой по волосам. Будто смахнул минувшее время, как дневную городскую пыль, взял со спинки стула темно-синее полотенце, набросил через голову на шею и скрылся за дверями ванной комнаты. Из зеркала на него смотрело лицо легкого загара. К его удивлению, тонкой серебристой змейкой проползла по почти черной шевелюре прядь седины. На темных волосах белая полоска бросалась в глаза. Короткая черная борода четко различимым контрастом выделялась пятном на фоне синего полотенца. «Никак седею... Вот и сам цветом сине-черно-белым въяве окрасился подстать колору на нашем эстонском флаге», — вдруг подумалось Вальтеру. Он с маху плеснул прохладной водой в лицо, смыв солнечную теплоту, натянул белую хлопчатобумажную рубашку с короткими рукавами и вернулся в комнату.

— Леэло, я схожу в город, прогуляюсь немного. Скоро буду, — сказал себе под ноги Вальтер, направившись к выходу. Когда через час вернулся, аккуратистка Леэло успела прибрать разбросанную одежду, расставить в определенном, привычном для дома порядке мелкие вещи и смахнуть в ладонь крошки со стола. В ее руке наклонилась горлышком вниз бутылка темно-зеленого стекла. В стоявший на столешнице граненый стакан лилась, играя пузырьками, прозрачной, беспорядочно булькающей струйкой минеральная вода.

* * *

...Гулко громыхнуло где-то далеко за городом. Отзвук эхом заставил слегка вздрогнуть стены галереи Айвазовского, качнув красочные полотна. Морские волны, будто на мгновение въяве ожив, ударили в массивные позолоченные рамы картин, пытаясь покинуть живописную границу и устремиться на простор. Затухающим маятником заходила на стене гостиничного номера дешевенькая иллюстрация с картины «Буря на Черном море».

Леэло вздрогнула. Скользнул стакан с минеральной водой источника Даши-Тепе из пальцев женщины и со звонким хрустом бескомпромиссно разбился о пол. На миг вскипела шипящая минералка и стихла, как пена морской волны, угасающей на прибрежной пляжной полоске. Ее широко раскрытые глаза застыли на одной точке в тихом горизонте, за которым вот-вот скроется ласковое вечернее солнце, предвещая солнечную погоду.

— Папа, папа! Это гром? Гроза будет?! — заверещал неугомонный Андрес. — Если завтра дождик станет лить, то пойдем опять картинки про море смотреть?

— Хорошо, сынок, обязательно пойдем. — помедлив, чуть неуверенно ответил Вальтер. Андрес, устроившись на стуле, болтал ногами, хрустел большой сочной грушей, покачивал в стороны головой, словно хотел продлить ритм колебаний уже криво застывшей настенной «Бури на Черном море», и пел песенку: Ütle meri, mu meri, miks sa siia mind tõid...**

Сааремааская бабушка часто ее напевала. При этом она, по древнему островному наречию, сохранившемуся до наших дней, вместо звука «ы», давно пришедшего в материковый эстонский язык из русского, произносила «э». Слово «тыйд»*** получалось как «тэйд».

* * *

На следующее утро местная газета сообщила сухой репортерской строчкой, что, дескать, вчера некий отдыхающий обнаружил на берегу, прямо-таки на самом популярном пляже, старую, но еще опасную противотанковую мину времен минувшей войны. Каким образом она здесь очутилась, никто не знал. То ли штормовым «девятым валом» выбросило зеленую банку на берег из развалившихся останков корабля, нашедшего последнее пристанище в морских недрах, то ли она пролежала засыпанная в глубине многие десятилетия и неутомимый черноморский прибой вымыл ее из прибрежных впадин. Вызванные милицией на место происшествия по звонку бдительного туриста военные саперы обезвредили грозную весточку из прошлого, отвезли за город и взорвали... Леэло читала вслух с монотонной размеренностью.

Вальтер, потупившись, сосредоточенно отхлебывал купленный в ранние часы на здешнем рынке белоснежный кефир из синей с черным ободком кружки. Он изредка бросал косой взгляд на газету в руках жены, только-только принесенную им из базарного киоска. Перед глазами стояла вчерашняя ржавая банка, и вновь где-то в солнечном сплетении натянулась, мелко дрожа, невидимая струна. Снова, будто в засыпанное снегом ночное окно на никому неведомой, давно заброшенной таежной заимке кто-то по-человечьи постучал. То был страх не неведомый — от всего лишь предположения чего-то неизвестного... Это был страх осознанный. Страх не за себя, а когда грозит он близким твоим, бесконечно дорогим, страх реальный, страх потери. Там, на пляже, Вальтер мгновенно понял, что ржаво-зеленая банка с выщербленными полустершимися черными буквами таит в себе опасность и источает этот почти вселенский страх, внезапный, на вытянувшийся в тягомотные секунды миг всеохватный страх, уместившийся в одном-единственном человеческом сердце. Ах, как он понимал, что нельзя было мальчонку пугать. Захолонувшее сердце почти остановилось. Имена киплинговских Маугли и Акелы хрипло слетали с губ, а из нутра рвалось наружу безмолвно: «Не шевелись!», беззвучно клокотало: «Только не шевелись».

— ...На этой мине еще буквы какие-то виднелись. Надпись какая-то, кажется, «Achtung!»****... — машинально произнес в никуда Вальтер, погруженный в размышления, и, спохватившись, словно от невзначай допущенной бестактности, досадливо замолчал.

Леэло отложила газету, мельком взглянула на мужа, с недоумением задержавшись на белой пряди, столь неожиданно появившейся в его волосах, и повернула голову к спящему на диване сыну. Андрес спал глубоко и мерно дыша, приоткрыв рот и время от времени причмокивая, как спят здоровые и счастливые дети, не ведающие взрослых страхов, забот, недомоганий и тягостных мыслей. Сосредоточенно сдвинула брови, потом широко распахнула глаза, как это бывает при озарении безотчетной тревоги догадкой, вдруг судорожно вздохнула, резко встала с кресла и с какой-то внезапной спешностью, опустив голову и не глядя на Вальтера, вышла из номера в коридор.

В этот начинающийся день южное осеннее солнце светило по-прежнему ласково и не было ни грозы, ни грома, ни урагана. Далеко на севере, в родных краях, уже вовсю осыпалась желто-красная листва и суровый холодный ветер выгибал стальные волны Балтики, будто натягивая тетиву огромного лука, готового к пуску стремительной, острой, как игла, стрелы. В коридоре феодосийской гостиницы для отдыхающих на южном берегу Крыма беспомощно, прислонившись к шероховатой стене и уткнувши лицо в ладони, тихо плакала светлорусая женщина.


* Салават Юлаев — участник пугачевского бунта в ХVIII веке и близкий сподвижник Емельяна Пугачева. Был сослан в эстляндский город Балтийский порт (ныне — Палдиски) вместе с рядом других бунтарей-башкир. Среди выходцев из южноэстонского уезда Вильяндимаа встречаются эстонцы с черными волосами.
** Скажи мне, о, море,
зачем сюда привело... (эст.)
*** Tõid (эст.; на островах — töid) — привело, принесло.
**** Achtung! (нем.) — внимание.


> В начало страницы <