"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№2 (1/2005)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Илляшевич Владимир Николаевич (1954) — прозаик, публицист, председатель Эстонского отделения Союза писателей России, секретарь правления СП России, живет в Таллине, Эстония.

Владимир Илляшевич
Рассказы из рукописи сборника новелл «Колесо фортуны»

Дурила

Светофор заморгал желтым глазом. Вот-вот благосклонно раскроется зеленое око. Викентий в нетерпении стукнул ладонью по рулю и поднял обороты двигателя своего «Фольксвагена», недавно приобретенного по сходной цене. Тачка — не самый шик, подержанная, пригнанная из Голландии, но в хорошем состоянии. С места разбег берет лихо и за секунд десять до ста километров в час разгоняется. Впереди маячил старенький выцветший тускло-синий «жигуленок». «Ну, давай, давай же!», — с растущим раздражением прокричал Викентий, будто водитель видавшего виды авто советского прошлого мог его слышать. Конечно, ругань торопыг в шуме моторов до шоферов других машин не доносится, если даже по случаю теплыни окна открыты, но от ора или злого суесловия будто на душе становится легче, а действия в управлении на скоростях увереннее, смелее.

Наконец-то «жигуленок» медленно сдвинулся с места. С этого перекрестка начиналась двухполоска. Но на правой полосе уже шел грузовик, вылезший на шоссе из боковой улицы. Синяя таратайка замигала на правый поворот, явно намереваясь пристроиться за самосвалом. «Быстрее же шуруй!», — вновь подал голос Викентий. Нерешительность водителя выводила из себя. Такая манера езды часто встречается среди женщин или пожилых людей. Наконец-то «Жигули» ушли вправо, но неожиданно грузовик сдвинулся влево и очутился перед носом викентьевой «народной машины»*.

«Чертова колымага! — прошипел Викентий. — И так опаздываю, а тут еще эти работяги гоняют по неположенным полосам, тихоходы должны пыхтеть по крайней правой, и еще эти «подснежники» повысовывались». Обычное дело, что особенно достается именно последним, обретшим прозвище из-за того, что принимались за езду лишь в теплые сезоны года, а на зиму загоняли своих четерехколесных друзей на спячку в гаражи или просто накрывали брезентовым тентом до поры до времени. По веснам, с таянием снега и льда «подснежники» приводят в порядок средства передвижения и появляются на улицах, изрядно отвыкнув от руля и автомобильной сутолоки на улицах и от скоростей на загородных дорогах.

В надежде, что самосвал вот-вот повернет куда-нибудь налево в переулок, Викентий пристроился ему в хвост. Сзади подпирали другие машины, и он зыркнул на «подснежника», оказавшегося с правого бока. «Точно, старуха за «баранкой»! — довольный своей прозорливостью отметил Викентий и тут же дал волю новой волне досады. — Дурила старая, ей бы на печке сидеть или в крематорий собираться, а она по проезжей части на своем «пепелаце»** шныряет, в ногах путается».

В ожидании нового перекрестка мысли перенеслись в сегодняшнее предстоящее событие. Его Викентий ждал долго. Даже выжидал удобного случая, чтобы оно все-таки состоялось. После окончания учебы на биологическом факультете его распределили по разнарядке в лабораторию занюханного провинциального городишка. Едва выдержал, отрабатывая положенный послеуниверситетский срок, и сумел таки перебраться школьным учителем биологии в столицу. Не ахти какая должность, но перспективы здесь совсем иные. Отец помог с квартирой и денежек на приобретение «фолькса» подбросил. Затем, по наущению пронырливого Викентия, переговорил со своим однополчанином Федосеевым, ныне академиком, с которым в войну почти все фронтовые дороги исходил. Точнее, военным моряком водные дали отутюжил. Отца Викентий потому и называл «ихтиозавром». Мог банально динозавром прозвать, но морское прошлое «предка» обязывало к более точным прозвищам. К тому же «динозавр» звучало избито, без изюминки. А тут — и море, водная стихия, и бесконечные стариковские нотации, и просто старомодное неумение жить в новом мире, распахнувшем свои врата для молодого и сильного поколения, к коему Викентий себя причислял, — всё воплотилось в придуманном эпитете. «Ихтиозавр» поначалу никак не хотел идти к своему другу по годинам военного прошлого и все напоминал сыну про его шалопайство и разгильдяйское отношение к прошлой школьно-университетской учебе. Но вмешалась бойкая матушка, готовая пойти на любые меры во имя сыновьева благополучия. Отец наконец-то уступил гудению ежедневной домашней «пилы». Отцовский приятель — академик Федосеев — персона важная, крупный спец по генной инженерии. ДНК там всякие ковыряет, клонирование изучает и прочее любопытное. Науки нынче никому не нужны, если не считать фундаментальные, достижениями коих до сих пор, несмотря на десятилетний обвал и разруху, так славна Россия. «Биология — тоже фигня, — размышлял Викентий, — однако же генетика, эта «продажная девка империализма», очень даже нужной оказалась. Западники большие деньги платят за изыскания и результаты рабского труда на лабораторных опытах. Главное — это оказаться в нужном месте и в нужное время, а именно под крылом у какого-нибудь светилы. В «собаках», например. Не в павловских, конечно, у которых слюни из желудка откачивают, исследуя очередные условные рефлексы, а в тех, кто на своего хозяина пашут денно и нощно, света белого не видят, но зато имеют весьма приличный оклад, стипендию или даже приличный кусок от зарубежного гранта-пирога. Такие-то пахари себя сами и кличут: я — «собака» такого-то, а я — того-то... Среди них даже таланты водятся. На способных, конечно, ездят. Запрягают в упряжку и погоняют. Они везут. Кому повезет, тот, глядишь, и имя в науке заимеет. А кто, ненароком, в «борьбе за правду и справедливость» сгинет. Сопьется или в психушку постоянным клиентом запишется. По собственной воле или наущению озлобившегося начальничка. Большинство же — ползком, на карачках, к вершинам руководящим. К земным благам также духовные полагаются. Смотришь, через пару лет кандидатскую диссертацию под тем же крылышком сварганишь, а за ней докторская поспеет. Премию более или менее знаменитую в научной «групповухе» отвалят, а затем и на Европу с Америкой прицелиться можно. Там русские умы в немалом почете. А почет опять-таки денежками красен. Или, если хочешь, долларами зелен. Хочу! Хочу жить нормально и чем быстрее, тем лучше. Где-нибудь в Штатах или в Англии с Германией. Так что самый раз к Федосеевому дружбану в «собаки» пристроиться, а там видно будет...».

Махина, дребезжавшая впереди, начала тормозить. Приближался очередной семафор. Синяя таратайка сбоку тоже замедлила в скорости. Викентий видел, как с переулка к перекрестку катил запыленный автобус. «Сейчас он повернет на шоссе и встанет перед «жигуленком», тогда всяко еще пару километров черепахой волочиться придется, — испугался Викентий и, мысленно обращаясь к «жигулям», запричитал, — Да поддай газу, а я — за тобой, автобус сзади оставим!» Не тут-то было. Угасшая гордость советского автомобилестроения явно сбавила в прыти, намереваясь уступить дорогу автобусу. Так и случилось. Викентий перестроиться за синие «жигули» не успел. Машины остановились на красный свет.

«Да опаздываю я, старая кляча! Мне же через полчаса на прием к академику Тамму надо. К Тамму, понимаешь, божья кор-рова! С ним сам Федосеев договорился. Отец насилу уговорил устроить встречу. Мне же в аспирантуру поступать, гадюка непонятливая! Ведь ежели опоздаю, все прахом пойти может! ...Федосей же предупреждал, что Тамм обожает пунктуальность и даже своего талантливого ученичка из института выкинул за недисциплинированность. Так мне «собакой» никогда не бывать, диссертацию ни в жизть не наклепать, вместо Европы — в ж..у!» — змеиным шипом сипел Викентий. Он нервно нажал кнопку электроподъемника стекла правой дверцы пассажирского места, и стекло плавно опустилось. Рядом, за рулем «жигуленка», утопая в сидении и вцепившись в руль, застыла старушка. Ее сухая голова с туго стянутыми на затылке седыми волосами подбородком почти касалась рулевого колеса. Ветерок через край наполовину спущенного стекла водительской дверцы шевелил белую прядь, завитком опустившуюся на ухо. Ее руки крепко держали руль, и сама она в напряжении вся скукоженно подалась вперед, как это бывает у начинающих водителей, еще не научившихся толком вертеть рулем и «крутящих баранку» не иначе как помогая всем телом.

— Ты! Старая дурила! Канай со своей гравицаппой*** отсюда к чертовой прабабушке! Дома сиди, коли ехать не можешь! — набрав воздуху побольше, крикнул ей Викентий сквозь салон «фолькса» в открытое окно дверцы.

Старушка повернула к нему сморщенное лицо с толстенными линзами в простенькой проволочной оправе. Серые глаза-точки близоруко сощурились без малейших эмоций, пытаясь разглядеть место, откуда исходит злой ор. Викентий нагнулся через салон к открытому окну, чтобы его было видно. Глаза-точки сквозь очечные линзы остановились на его подбородке с прыгающими губами. По всему судя, она установила источник человеческого гама, решил Викентий и прокричал еще раз для ясности: «Дурила!» — и, вытянув руку в направлении старушенции, поднял кверху средний палец руки, как принято в европах обозначать предмет, именуемый на недавнем арго ругательным словом «в три советские буквы».

«Дурила-водила! Кость мозга!» — сквозь зубы процедил уже про себя Викентий и постучал костяшкой согнутого пальца по рукоятке коробки передач.

Словно пропустив мимо ушей яростный выплеск и наконец-то решив для себя какой-то до оскомины надоевший будничный вопрос, старушка безразлично отвернулась и снова уставилась в зад автобусу.

Погасли тормозные огни самосвала. Он тяжко двинулся, звеня металлическими костями остова, и сразу повернул вправо, в переулок. Путь был свободен. «Фольксваген» рванулся, как олимпиец на стометровке. Викентий вдавил педаль газа в пол салона. До института доехал неожиданно быстро. Спешно припарковался и, хлопнув входной дверью, вбежал в вестибюль многоэтажного стеклянно-бетонного здания с привинченной намертво к стене солидной черного фона вывеской: «Научно-исследовательский институт новых биотехнологий и генной инженерии».

Стрелка на циферблате вестибюльных часов тихо щелкнула на отметку без четверти второго. «У-уф! Слава те... Успел-таки. Даже с гаком», — радостно вздохнул Викентий и зашагал в аспирантское отделение к смазливой Леночке, отделенской секретарше. С ней он познакомился неделю назад, когда ходил на предварительную разведку. Для Леночки была припасена шоколадка. Связи нужно уметь приобретать и с толком использовать, всегда говорит ловкая и опытная мама. Стало быть, оставшиеся до аудиенции пятнадцать минут надобно с пользой провести. Чтобы проект о зачислении побыстрее сварганили и на подпись начальству подсунули. Административный ресурс загодя подключать треба. А к академику тютелька в тютельку заявиться. Ни минутой раньше и, тем более, ни минутой позже. Пусть видит, какой пунктуальный соискатель на горизонте появился. Главное — оставить впечатление хорошо воспитанного, тонкого и безмерно, до самопожертвования влюбленного в науку молодого человека. Академик Тамм... Леночка, сама с прибалтийскими корнями, рассказывала, что «тамм», на эстонском, означает дуб. Хоть академик, но, вроде, и никакой не эстонец, а что ни на есть русского корня. А еще говорила, что один старый Тамм, по имени-отчеству Игорь Евгеньевич, тоже был академиком-физиком, лауреатом Сталинских премий, Героем социалистического труда, даже создал схему для какой-то мезонной теории ядерных сил. С чем эти «мезоны» едят, хрен его знает, а вот ядерные силы — это понятно. Здоровенный мужик был такой, кряжистый. На настенном фотопортрете глаза под светлыми крутыми бровями острые и губы даже в улыбке сухо поджаты. Зато другой Игорь Тамм, помоложе и в науке рангом поменьше, виролог американский, точно — эстонец, даже родился недалеко от Таллина в местечке Тапа. Кажется, в 1922 году. Он еще чего-то в вирусах, помнится по курсу вирусологии, обнаружил. А помер недавно в Америке. Эмигрировал заграницу еще в конце войны. Зато в США оказался. Там и преставился в достатке и в почете. В общем, что русский, что эстонский, оба — хоть и дуб дубом, а признанными учеными прославились. Небось в «народных» тачках не раскатывали, а в шикарных «мерсах» разъезжали. Жизнь — одна, и прожить ее надо так, «чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы...». Наука нужна для жизни на этом свете, особенно для хорошей жизни...

Леночка шоколадку взяла и состроила глазки. Может, на приглашение провести вместе вечер рассчитывала. С последующим переходом от романтического к физиологическому. Но все это — потом, потом... Мелкие удовольствия — потом...

Викентий почти ужом вполз в приемную директора института. Навощенный паркетный пол просторного светлого помещения покрывал толстый ковер. Стены — в плотно закрытых шкафах светлого же дерева. Представился секретарю, добавив, мол, явился ко времени назначенному. Секретарь деловито нажала кнопку селектора, с расстановкой и четко произнесла: — К вам Викентий Антонович, по звонку академика Федосеева...

У массивных дверей на секунду остановился. На черной табличке золотистыми буквами значилось: «Член-корреспондент Российской Академии наук Тамм Л.П.». Викентий перевел дыхание и озорно прошептал: «Л.П. ...Дуб ...или Дубина, но, однако, во всяком случае, не Игорь... Аминь! Да свершится! — и, взявшись за ручку двери, скаламбурил про себя: — Эй, там! Тамм-тара-рамм!»

В кабинете было тихо. На самой середине помещения стоял огромный дубовый стол на гнутых ножках, уставленный кипами бумаг. В старом кресле с небольшой кожаной спинкой сидела старушка с сухим и сморщенным лицом и что-то торопливо писала на одинарном листе бумаги. Седые волосы были туго зачесаны назад. Она подняла голову, и сквозь толстые линзы в проволочной оправе на Викентия взглянули серые глаза-точки. Академик близоруко сощурилась, тонкие белые брови ее едва поднялись над очками, выдавая растущее изумление. Она нарочито небрежно бросила карандаш на лист, откинулась в кресле, и две жесткие вертикальные линии глубоко прочертили ее высокий лоб, врезаясь в хмурь лица...

Пискнул на столе сигнал селектора и голос секретаря торопливо произнес:

— Лидия Петровна, извините, что помешала, но вы просили напомнить...

«...Дурила, дурила, дурила... — многократными вспышками запульсировало в мозгу, и Викентий попятился к двери. Горячей испариной обдало изнутри голову, и вспотел затылок. Огневая змейка пробежала по хребту вниз, остановилась где-то у кобчика, свернувшись в тугой клубок и противно намокая, словно мускусная железа. Он выскочил в приемную, крепко и пребольно стукнул себя по лбу костяшками кулака, сопя и со свистом выдыхая сквозь сжатые зубы: — Ах, дурила, дурила ...ах, дубина я стоеросовая...»

Он медленно вобрал в легкие воздуху, с шумом выдохнул и, не взглянув на секретаршу, зашагал к выходу. «Ну-с, придется снова доставать «ихтиозавра», чтоб опять к Федосею или к кому еще зашел...И запомни, Викеша, язык — враг твой отныне и навсегда, не хлопай крыльями, презирай молча, так будет безопаснее и выгода тебя не обойдет стороной», — прочитал себе Викентий личным опытом навсегда обретенное нравоучение. Пошевелил плечами, чтобы рубаха отстала от влажного хребта. Движение воздуха мгновенно подсушило спину. Влажными почему-то еще долго оставались мягкие ладошки и кобчик.


* Фольксваген (нем.букв.) — народная машина.
** Пепелац — неказистый, громоздкий летательный аппарат в популярной фантастической кинокомедии Георгия Данелия «Кин-дза-дза».
*** Гравицаппа — небольшой, хитрый моторчик монстра-пепелаца в «Кин-зда-дзе».


> В начало страницы <