"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№2 (1/2005)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Илляшевич Владимир Николаевич (1954) — прозаик, публицист, председатель Эстонского отделения Союза писателей России, секретарь правления СП России, живет в Таллине, Эстония.

Владимир Илляшевич
Рассказы из рукописи сборника новелл «Колесо фортуны»

По ком тюрьма плачет

Тяжело захлопнулись, ржаво скрипнув, стальные тюремные двери. Гулким металлическим скрежетом дважды провернулся в массивном окованном замке ключ хмурого охранника. Звякнули в связке увесистые, в палец толщиной, отмыкалки. Отец Леонид прошел по зашарпанному коридору с облупившейся тоскливой серо-голубой краской на стенах, по каменному полу, отзывающемуся на каждый шаг глухим эхом. Тюремщик в черной униформе шагал рядом, покачиваясь всем телом, профессионально вкрадчивой, почти неслышной поступью.

Едва слышались приглушенные звуки из-за толстых окованных дверей камер, чередующихся по обеим сторонам, выдавая их тесную, душную обитаемость. Скоро, буквально через месяц старая тюрьма опустеет. Ее насельники будут переведены в современные клетухи нового «мертвого дома» далеко от Таллина, в древний университетский Тарту, в обиталище печальных судеб, отстроенное с отделкой по передовому европейскому стандарту и обустроенное, согласно последнему слову инженерной мысли, специально для надежного содержания изгоев общества. Это достижение архитектурного искусства стало, пожалуй, единственным масштабным строением, целиком возведенным за десять лет независимой Эстонии на средства казны или, вернее сказать, на деньги налогоплательщиков. Иных столь же капитальных зданий, будь они театры, больницы или дома муниципального жилья, власть выстроить пока не сподобилась. А тем временем тюремщики и заключенные доживали за старыми толстыми стенами последние недели, изнывая от скуки, тоски, безделья и в предвкушении предстоящего переселения, обещающего хоть какое-то разнообразие и изменение в течении их монотонной, серой однообразности жизни. Даже самые скудные развлечения здесь всегда в высокой цене.

Была Страстная неделя, и именно в эти предпасхальные дни особо строгого поста протоиерей прихода во имя иконы «Всех скорбящих радосте» отец Леонид, по заведенной несколько лет назад традиции, служил во спасение заблудших душ, наказанных нелегкой судьбой и понесших кару от земного суда. Оказались среди этого несчастного люда и отпетые мошенники, и негодяи-насильники, и убийцы, и воры, а также те, кто по неосторожности преступил закон или оказался здесь по страшному недоразумению, нелепой случайности и трагической ошибке слепой Фемиды. Иной, хоть и очутился в этой обители печали, будучи никак не причастным к конкретному противоправному деянию, но особо не огорчался, ибо на совести его были другие преступления, которые богиня правосудия еще не вскрыла. Этот иной знал, что, скорее всего, его помурыжат да и отпустят за неимением улик, а о том тайном, совершенном и скрытом от всех не проведают, и все останется шито-крыто. Главное не проболтаться и по случаю не похвастаться перед сокамерниками. Как пить дать, прознает начальство. В таком месте откровенность не приветствуется и даже презирается.

Даты государственных праздников и дни рождения тюремного начальства давали знать о себе едва заметными приятными мелочами. Лишним куском белого хлеба и меньшей, нежели обычно, докукой изнывающих от недвижности времени казематных блюстителей, оставляемых своими коллегами надзирать за подопечными.

В камерах царят свои, неписанные порядки и, как правило, лишь врачи, знатоки юриспруденции и набожные человеки, велико знающие святые книги, удостаиваются поблажки в смысле большего покоя. Нужный народ. Вольные же представители этих профессий, не преступившие закон, — довольно частые гости в тюрьме по мере совершенно конкретных надобностей своих подопечных, и их появление почти всегда связано с помощью телу, душе или делу в части отстаивания юридических прав какого-нибудь тюремного горемыки.

В важные церковные праздники появление священника знаменует изрядное отвлечение от унылого времяпрепровождения. В дальней камере, минимально оборудованной под богослужения, чисто прибранной, выскобленной и выбеленной, где совершались молитвы, пахнет ладаном, а не душком от вонючих носков и казематной параши, насыщающим воздух, и так спертый дыханием и потом множества запертых людей. Обряды торжественны и величественны настолько, насколько это мыслимо в подобного рода месте. Просятся на службы почти все, верующие и неверующие. Закоренелые преступники, иные убежденные атеисты, тоже нередки средь прочей паствы и ведут они себя тихо, смирно, внимательно и терпимо. Священник доволен этим обстоятельством. В ходе своего приходского служения в храме ему приходилось не раз видеть, как, выходя из шикарного «мерседеса» или «БМВ», стриженный под полубокс и в дорогой, мягкой кожи куртке эдакий «крутой» джентльмен удачи передает «пушку» своему шоферу или пихает оружие под сиденье. Только после такой манипуляции входит в храм, покупает пучок самых дорогих свечей, расставляя подо все, какие имеются, образа, крестится и уверенно бросает в ящичек «Для храма» синенькую купюру в сто крон или даже сиреневую «пятихатку». Отмолится наспех и уедет восвояси. Порой и задерживается такой посетитель у какой-нибудь иконы, долго переминается с ноги на ногу, молча склонивши голову, и тогда батюшка определенно знает, что не просто «на всякий случай» забежал молящийся, а просит он о чем-то перед образом святого покровителя. При этом совершенно ясно представляется — молит он в эти минуты Господа, Деву Пречистую, архангела или иного святого отнюдь не о способствовании лихому делу, а испрашивает прощения или помощи близкому человеку — матери, отцу, брату или занемогшему своему ребенку, а может, и подельнику, сгинувшему в небытие по пьяному случаю или на неправедном деянии. Где-то далеко в извилистой, недосягаемой глубине его души запрятан от всякого постороннего глаза малюсенький чистый уголок, куда и сам-то он смеет заглядывать совсем не часто. А постороннему туда путь вовсе заказан. Может статься, и молиться-то не умеет, может, и не верит в существование Сидящего на престоле. Однако ж вообще в полном безверье человек жить не способен. Нет-нет да и шевельнется в душе нечто, насильно загоняемое под спуд сомнений и беспечности, изгоняется из мыслей это нечто суетой, предвкушением острой авантюры, щекочущей нервы и будоражащей кровь, или очевидной подлости, а затем заливается и водкой, дурманящей голову и совесть, когда «все позволено», потому, что не перед кем держать ответ, кроме как перед смертными человеками — блюстителями нормы закона. Казалось бы, пропащий человек. Ан нет, и найдется среди подобных бандюганов некий, кто даже и сам не догадывается, что случись страшная угроза храму, то он и не задумается об опасности и последствиях, следуя невесть откуда пришедшему в сердце велению, возьмет и самую жизнь в одно мгновение отдаст, прикрыв собой какого-нибудь незнакомого человека от смертельной беды.

Отец Леонид читал псалмы и произносил своим сильным басистым голосом молитвы, пытаясь вызвать в преступных сердцах раскаяние и мысль о существовании вечного. Трубный звук его нутряного голоса впечатлял и внушал уважение. Басовое молитвенное пение было свободным, не напряженным, идущим от живота, наполняло все помещение и было приятно слуху, в отличие от деланного баска иного начинающего дьякона. Так внушительно и без истерических ноток подает львиный голос какой-нибудь африканский «царь зверей» в саванне перед заходом солнца, напоминая всякому живому сущему в округе о своем присутствии и предостерегая от соблазна нарушить его покой. Видать, не случайно отец Леонид был наречен своим именем.* За это свойство голоса и за умение произносить слова ясно и четко отдавал ему должное сам архиерей, не то что глуховатые приходские бабули и, тем более, эти замухрышки-арестанты. Свои короткие проповеди-наставления в конце каждого молебна протоиерей говорил также внятно и без очевидного менторства, чем и располагал всякого вникающего слушателя. А к концу молебна почти все присутствующие так или иначе оказывались вовлеченными в сонм внимающих. И ни у кого не возникало самой мысли сравнить религиозное действо с «опиумом народа».

Бывало кто-нибудь из новоприбывших, еще неопытных зеков пытается из глупого озорства развеселить публику визгливым «кукареку» в паузе между молитвами или выкинуть другой фортель на потребу братве и в надежде заслужить благоволение «авторитетов» дешевой популярностью, но для такого олуха несмышленого непотребство кончается моментальным и очень чувствительным подзатыльником, ударом кулака в ребра или пребольным тычком коленкой прямо в кобчик. Охранники при этом тут же находят что-то необыкновенно интересное в пятнышке, проступившем на серо-белом унылом потолке или в ногах на полу. Не уймется озорник, так потом меж нар сокамерники тумаками или даже «темной» проведут разъяснительную работу на тему правил поведения, кои следует всенепременно соблюдать в сакральном помещении тюрьмы. На первый случай охальник отделывается тремя смачными заушинами согласно бездумно запоминающемуся учению, что «Бог троицу любит». Оплеухи отвешиваются беззлобно, с расстановкой, увесисто и, при таком внушении изначальных истин, с совершенно серьезным отношением к процедуре — так сказать, за Отца, Сына и Святого Духа.

После тюремного богослужения кто-нибудь из присутствующих всегда задавал какой-нибудь вопрос, чаще всего в надежде продлить если не разговор по сути, то, наверняка, представление. Дабы оттянуть момент возвращения в опостылевшую душную клетушку. Не было случая, чтобы очередной новичок в арестантском братстве не спрашивал что-либо подобное тому, есть ли Бог, коли космонавты в космос давно летают и кроме безвоздушной пустоты на небе ничего не обнаруживают. Отче терпеливо отвечает в подобной ситуации, что, по гражданскому своему образованию, он — инженер по двигательным установкам летательных аппаратов, в том числе ракет-носителей и, конечно же, совсем не темный распространитель дурмана среди народа, чтобы наивно представлять Бога в виде седого старца с венцом на голове, восседающего на облаке или на какой-нибудь далекой планете Солнечной системы. Бог триединый везде и в сердце человеческом. Если бы верующие были бы всего лишь опоенные ядом, зомбированные неучи, то не было бы промеж них ни английского физика Эрнеста Резерфорда, ни химика Дмитрия Менделеева, ни Альберта Эйнштейна, применившего теорию относительности в квантовой механике, ни создателя целой школы в современной математической науке Ростислава Шафаревича. Что уж тут говорить о гуманитариях, например, о всемирном литературном гении Федоре Достоевском, державшем дома за главную икону образ Богородицы, именуемой «Всех скорбящих радосте». А приход, между прочим, в котором настоятельствует сам священник, также носит название Скорбященского. Во всяком деле скрыт промысел Всевышнего. А Матерь Божья особо почитаема за то, что заступничает она, милосердная, перед Всемогущим за всякого пусть самого падшего, испрашивая прощения для него, недостойного. В ряду же скорбных домов скорбнее местопребывания, нежели тюрьма, нет, если не считать морга и крематория. Стало быть, насельники такой юдоли скорби — сами скорбны в своей незавидной участи и всякая искорка просветления приносит радость в души, запаянные наглухо от любопытства со стороны всех прочих соучастников злой доли.

После подобных ответов-экспромтов даже самые ехидные неверы и зловредные ёрники умолкают. Тюремщики, следящие в дверях за порядком, потом с особой почтительностью провожают священника и подчеркнуто проникновенно говорят о благоприятном влиянии представителей церкви на воспитательный процесс среди отбывающих наказание и подследственных. Впрочем, нередко добавляют, что, мол, горбатого лишь могила исправит, а по собратьям «горбатых» в их преступной неразумности из тех, кто еще пребывает на воле, все равно тюрьма плачет. Как ни верти, а от сумы и от тюрьмы никто не застрахован, и в этом смысле каждый может стать совсем не по добровольному выбору носителем оков телесных. Словом, тюрьма, философски рассуждая, в потенциале плачет по всякому дееспособному и правоспособному члену общества, добавил свое мнение начальник тюрьмы, как-то ненароком услышав беседу священника с надзирателем.

В Страстную пятницу нынешнего года на тюремной службе у отца Леонида не оказалось новичков ни откровенно дурных, ни тех, кого можно было бы заподозрить в прохиндействе. Чинно, спокойно внимали заключенные словам проповедника, некоторые даже исповедывались и почти все причастились, уверяя, что к утреннему чаю со скудной снедью даже не притронулись, как велят церковные правила, а все съедобное оставили на потом. Разнобойным хором попрощались с высокопреподобием, а под конец подошел один из сидельцев в неволе, недавно загремевший на повторный срок, и тихо, как-то очень незатейливо, без вихляний и кривых улыбочек сказал:

— Отче, приходите чаще... Уж больно тоскливо. Вернули меня сюда снова. Видать, сильно плакала по мне эта тюряга, Большая Батарейная...

Отец Леонид давно заприметил этого стриженного, с землисто-бледным лицом молодого арестанта в большой не по размеру синей куртке. Он выделил его из однообразной толпы похожих друг на друга обличием, походкой и печатью на лицах людей. Столь похожих друг на друга, что вспоминался давний случайный разговор с одним филиппинским дипломатом на какой-то международной церковной конференции. Тогда на вопрос, отчего это все азиаты так похожи, что порой и не различишь лиц, филиппинец ответил, дескать, все от неопытности, ибо и для него, по молодости, все европейцы были на одно лицо. Лихо занесло в скорбное обиталище, выстригло под одну гребенку, уравняло на время параграфом законов людей разного положения в обществе, разных национальностей и возрастов, из семей христианских, мусульманских, иудейских или даже буддийских. Не говоря уже о неверующих, коих в тюрьмах всегда подавляющее большинство.

Священник наверняка знал, что именно этот слабо образованный, безграмотный и затюканный парнишка шлет каждую неделю ему письма уже на протяжении полугода. Послания его были всегда об одном и том же, с одинаковым бесконечным и сумбурным перепевом путанных мыслей и чувств сожаления. Начинались его письма тоже однообразно: «Покаянное письмо от недостойного... Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное. (Мр.,2,7)...

Здравствуйте, батюшка Леонид,
рад написать Вам, что мне лучше немного видеть жизнь стало, вот, может, гублю себя много. Во мне есть мания хищительства, когда завидую жизни, много завидую, что у кого есть то, что хочется мне похищать, много хочется мне похищать это, что у иных людей есть, много жадности в мозгу моем есть, много боюсь делиться с другим человеком своим, много не способен жить жизнью раздачи своего, боюсь пасть, а не могу в хищении обуздать себя, слишком люблю и жалею свою потребность, много мнимости в моем мозгу, боюсь обделить и оскорбить даже малым делом себя, ни потребности телесные и мысли о том, как достигать свои похотения. Много хищнических мыслей в моем мозгу, много хотения заниматься тем, чтобы брать от чужих людей что-то. Падую в плотиугодии, чрево мое обуздать не могу, плоть моя много возомнила, мечения мое на одном месте, хотение наслаждения питанием вкусным чреву, ненасытность есть, алчность, хотение в жизни моей править этим миром было. Много забытья в моем мозгу есть, много были затронуты мои личные чувствительности и много возможности высшего возмужания жизни, расточительства. Я очень хотел жить духовно, но не знал, что мне делать и как мне начать мою жизнь такою, не умею понять, как я должен жить сам, может быть, мне затишья много надо, восхищения обычной жизнью тогда, когда мыслил о мирском варианте жизни своей, а детство провел за игранием разных игр, где много хотения было ставить себя хозяином, хотения знать как жить, чтобы повелевать другими людьми. Хотел законно спрашивать за свои не удовлетворенные телесные удобства, за то чтобы мне наслаждать потребностями себя. Хотел жить грехонаслаждения жизнью и много хищничества в мозгу было и есть. Из затупления в моем сознании не хотел слушать других людей и превзойти мир мозгом своим хотел, а в мозгу много гноя было, замыслов похищения и убиения, утешения сластолюбия чужим имуществом. Сильно зависимость в меня вошла о краждолюбии. Ране сильно хвастаться любил, что кражи делал и живу круто, лихоимно, грешно в хотении повелительства и много могущем в жизни, а оттого много мерзости запустения в моем мозге произошло. Вот и след мне обольщения бесовские вытягивать из себя. Замечтанье есть о затишье. Но премного мрази в мозгу осталось. Хотел бить себя, забить, тупости откинуть, чтоб развивать силу и круть, выделить себя и не поститься, лишь бы оправдать, чтоб пост не держать. Начальствовать и казать себя хотение было, да много скорби пришло. Вот, батюшка, что сказать хочу о прошлой жизни моей в заблуждении грехом и в осуждении нынем. Стало мне в мозгу понятие, что каяния много сильно надо, что ране казалось мне есть ерунда, ересь, бред и хотение плотских наслаждений, через что не спастися. Еще мрак в моем мозговом мышлении есть, вдруг приходит затемнение, забывчивость покаяться, вот бы сны вам мои написать, мужеские хотения плоти в душе есть, разногольствования, есть западло мне это самому и самохвалительство и не внять бывает мне что делать и жить как...»

Звуки пения вернули отца Леонида из задумчивой погруженности. Из дальних камер едва слышно сиплые голоса тянули куплет песни:

Таганка, все ночи полные огня!
Таганка, зачем сгубила ты меня?
Таганка, я твой бессменный арестант;
Погибли юность и талант
В твоих стенах!

Священник вышел из ворот, оставив за собой толстенные сырые стены и заточенных в них сотни людей. Служить пришлось с раннего утра, сначала в приходской церкви, затем здесь, в тюрьме. Впереди был изрядно тяжелый день. Ни маковой росинки не положено принимать, хоть и желудок изрядно подводило. А к ночи еще и крестный ход предстоит совершить. Отец Леонид остановился у витрины небольшого кафе, размышляя, не прикупить ли предусмотрительно бутылку сладкой газированной водицы. При разговлении тоже нужна умеренность, ибо выходить из длительного поста следует постепенно во имя здоровья телесного. Отвыкшее от скоромного чрево может причинить массу неприятных ощущений и даже болезней, коли набьешь его разом и чем попало.

Звякнул дверной колокольчик, призывая бармена за стойку. В зале стола тишина, в полумраке едва слышно звучала, шурша на радиоволне, медленная скрипичная мелодия. На чисто вымытом полу одиноко застыло несколько легких квадратных столиков, окруженных присоседившимися стульями. Лишь в дальнем углу сидел единственный ранний посетитель. Перед ним стояли четыре пустых рюмки, вазочка с остатками орехов и полная окурков пепельница. Его под ежик остриженная светло-русая голова склонилась лбом в руки, сложенные крестом на плоскости стола. Лишь виднелись кисти рук. На правой — тонко выколотой татуировкой — синий крестик. Над шеей и затылком топорщился ворот не первой свежести серо-зеленого свитера. Скрещенные ноги поджаты под сиденье. Мужчина явно дремал от выпитого в рань четыре раза по сто грамм.

Священник сделал шаг от входа к стойке, на ходу расстегивая верхнюю пуговицу черного плаща. От дверного звяка слегка вздрогнули плечи пробуждающегося выпивохи. Он медленно оторвал лоб от уложенных на столе рук, поднял голову, откинулся на спинку стула, ладони потянулись по столешнице вслед локтям и плечам, безвольно съехали через край и упали на расставленные колени. На вошедшего из-под отяжелевших век угрюмо уставилась пара серо-стальных, немного осоловелых глаз. Сухощавое бледное и небритое лицо пересекла трещина приоткрытых губ. Во всем его облике безнадежно брошенного, хоть и не старого, но всеми оставленного человека отцу Леониду почудилось нечто чрезвычайно знакомое, совсем недавно, только-только виденное. Взгляд его скользнул со священника куда-то в бесконечность. Пальцы рук на коленях вдруг сжались в крепкие жилистые кулаки. Зрачки серых жестких не мигающих глаз вернулись на лицо вошедшего.

— Бутылку... этого, большую... — пробасил протоиерей, направляясь к бару, вытаскивая портмоне с деньгами из внутреннего кармана и по пути припоминая слово «квас». Он посмотрел в сторону застывшего без движения парня. Их взгляды снова встретились.
— А я в последний раз принимаю. В завязку ухожу. В полную, — решительно и громко выдохнул из себя сидевший в углу. Он прерывисто перевел дыхание. — Вот что скажу ... И по тебе тюрьма плачет...

Отец Леонид вышел из кафе на улицу с квасом под мышкой. По-весеннему пригревало солнце, насыщая воздух теплом. Из памяти выплыли и скрип тюремных ворот, и похожие в безликости серые лица заключенных, с которыми расстался с полчаса назад, и безысходно-тоскливо выдавленную на прощание сиплым пареньком просьбу приходить почаще. «Вот как тюрьма-то плакать может. Это же надо... — ...все ночи, полные огня...», — вспомнил он строку из старинной тюремной баллады. — «На днях позвоню начальнику Батарейной и договорюсь о новых молебнах, пока они не переехали в Тарту...», — пробормотал про себя и поспешил на трамвай, чтобы ко времени успеть в свой приход.


* Леонид — от подобный льву (греч. leon — лев; idea — внешность).


> В начало страницы <