"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№2 (1/2005)

ПРОЗА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG
Урис Александр Владимирович (1959) — прозаик, заместитель председателя Объединения русских литераторов Эстонии. Живет в Нарве, Эстония.

Александр Урис
Рассказы из цикла «Дачные истории»

Просто так

С вечера я приготовил праздничный стол, сварил в луковой шелухе яйца, даже выставил из холодильника припасенную на такой случай бутылку эстонской водки. Вдруг кто-то зайдет. Правда, о том, что вот уже несколько дней я живу в своей квартире, которую до этого сдавал, мало кто знает. Но на Пасху кто-то все-таки да мог зайти. Например, друг. Он живет здесь, неподалеку. Праздничный стол был рассчитан именно на его возможный приход.

Но проходил час за часом, на улице стемнело, и я понял — сегодня никто не придет. Пусть так, подумалось, мне не впервой оставаться одному. В такие дни. Вспомнилось о встреченном два года назад в поезде «Москва-Новороссийск» Новом годе, где я так же ехал один, не считая нескольких попутчиков, волею судьбы оказавшихся под Новый год в дороге. Праздник пройдет — это всего лишь символ, его можно переждать, и наутро его след простынет. Торжественность должна быть в душе, не позволяющая делить время на до, после. Должно быть всегда и сейчас.

Я откусил бутерброд, съел ложку салата и опрокинул рюмку водки. Именно в такой последовательности: сначала бутерброд, затем водка. Сразу расхотелось и пить, и есть. Посмотрел на часы. Двадцать минут двенадцатого. Скоро начнется Крестный ход. Я жил как раз рядом с новой Маардуской церковью и, если бы зашел друг, мы могли бы вместе с ним пойти к храму. Одному идти не хотелось. В полночь соберется много народа, веселых, подвыпивших компаний. Бродить среди них одному не прельщало. Вспомнился гётевский то ли Бертер, то ли Фауст, также блуждавшие среди всеобщего веселья и не находившие себе в нем отклика. Возможно, что у того же Фауста просто так же не нашлось подходящей компании; будь таковая, он мог бы оказаться веселым парнем. А так он был один, и никто, кроме черного лохматого пса, не заглянул к нему в гости. А раз так, то подойдет и такой гость — и Гёте начал сочинять, превратив пса в Мефистофеля, затем пустившись с ним в путешествие по дебрям сознания. На самом деле все было проще: одинокий Гёте среди праздничного веселья и единственный его гость — приблудный пес.

Русская Пасха. Я ждал ее все эти долгие дни Великого Поста, со временем привыкнув обходиться минимальным количеством постной пищи. Было даже немного грустно, что пост подошел к завершению. Получалось, что снова можно позволять себе все, не контролировать себя, не взвешивать своих поступков, желаний. Казалось бы, можно лишь радоваться этому, но почему-то было грустно, как, должно быть, становится грустно детям, узнающим от взрослых, что сказки нет, нет Деда Мороза и готовиться не к чему.

Однажды я нарушил пост, проведя ночь с женщиной. Не выдержал. Сразу захотелось отказаться от его продолжения. Потом взял себя в руки и довел его до конца с грузом осознания своего несовершенства. А теперь все позади...

Еще раз взглянул на приготовленную пищу и, накрыв салатницы тарелками, вместе с водкой убрал в холодильник. Затем прошел в комнату и не раздеваясь лег на диван, накрывшись пледом. Свет не включал. Сознание мгновенно устремилось в сон.

Разбудил настойчивый звон колоколов. Он ворвался в мое спящее тело, словно выискивая в нем его хозяина. Возвращаться в явь не хотелось, но звон продолжал будить. Сейчас, немного потерпеть — и он закончится, созовет людей и стихнет. И действительно, звон прекратился, а я, уж было, вновь не погрузился в сон. Но нет, звонарь где-то потянулся к канату, и вновь звук, который невозможно слышать без волнения и мистического трепета, ворвался в мир спящего городка. Так продолжалось еще несколько раз, пока я окончательно не проснулся и не сел на своем диване, слушая перезвон, который возвещал миру — свершилось!

Не зажигая света, поднялся и стоял посреди комнаты, полный волнения и торжественности, глаза заблестели от слез. Свершилось!

В подъезде дома одна за другой хлопали двери — люди выходили на улицу к церкви. Я уже было тоже рванулся к двери, чтобы выйти с другими, но звон неожиданно для меня прекратился и наступила необъяснимая, звенящая в ушах отражением ушедшего звука тишина, которая удивила меня не менее самого Благовеста. Но тут же послышались возбужденные голоса подвыпивших людей, многие из которых, должно быть, уже давно сидели за столами и так же, как под звон курантов под Новый год, так и под Благовест они поднялись из-за них и посыпали на улицу.

Я не пошел. Знакомых нет, а в церковь будет не попасть. Да сейчас можно и поспать, когда бодрствует весь православный люд, дозорный может поспать. Так же, не включая света, я вновь лег и некоторое время лежал с открытыми глазами, ощущая умиротворенность и даже смирение. Праздник рождался в душе.

Во сне мне приснился храм, в котором были одни монахи и священники. Велась служба. Иноки стояли в черных одеяниях, иерей же вел праздничную службу в светлых золоченых одеждах. Обхаживая с кадилом присутствующих, изгоняя нечистый дух, он напоследок сказал такие слова: «Братия! Думайте о детях, всегда о детях!».

С этими словами на устах, повторяя их за священником из сна, я и проснулся. За окном все было освещено ярким весенним солнцем. Боясь растерять ощущения сна, торжественности и пока еще не понятного смысла последних слов я осторожно поднялся, подошел к балконной двери и распахнул ее. Часы показывали семь утра. День только начинался. Городок еще спал после бессонной ночи праздничных гуляний и веселья. Надо подниматься в дорогу, понял я... С каким-то чувством, словно все уже было заранее предопределено и согласовано, накинул куртку и, сунув в карман несколько крон, вышел на пустую, освещенную солнцем улицу. Церковь уже жила жизнью утра, и никак не верилось, что этой ночью внутри и вокруг нее были сотни людей. Приветливо ей кивнул и пошел на остановку автобуса.

Это ясное пасхальное утро было именно тем толчком, чтобы осуществить давнишнее желание — проехаться автостопом. Перед выходом из дома я отрезал от какой-то коробки кусок картона и написал на нем крупно «НАРВА». И все. Прут или крепкую ветку найду на месте, на шоссе, куда подвезет меня городской автобус. Больше мне ничего не нужно. Разве что толику самоуверенности, ведь здесь, в Эстонии, автостоп не популярен, да к тому же я не девушка, а взрослый, средних лет, седеющий мужчина.

Утро всегда придавало мне силы и оптимизма. Утром случаются чудеса. Многие склонны этому не верить, считая, что для чудес и мистики больше подойдут вечер, а особенно ночь. Но я верил в чудо утра, настоящие события происходят именно утром, когда солнце и свет врываются в наш мир, разгоняя сны людей и природы. И в этот миг просыпания, когда сон еще не ушел безвозвратно, а глаза уже увидели реальный мир, можно ухватить то, что многие и называют чудом.

Около сорока минут стоял на шоссе рядом с Маарду-озером, держа картонку в руках. Машины проносились мимо не сбавляя хода. Конечно, тут не Россия или Литва, тут остановится лишь чудак. И не обязательно ссылаться на особенность нынешнего времени, машины в Эстонии редко останавливались и раньше. В других краях даже таксисты могли, везя клиента, остановиться и взять себе еще попутчика. Пассажир там платил не за комфорт, а всего лишь за место. Но это к слову. Машины безучастно проносились мимо и, взглянув на часы, я уже хотел сказать себе — все, эксперимент удался, заявленное подтвердилось: здесь попутчиков не берут, — как вдруг впереди стал сбавлять скорость серебристый «Opel». Притормозив метрах в пятнадцати по ходу от меня, водитель приоткрыл дверцу и ждал. Отбросив плакат в сторону, я побежал к машине.

— До Силламяэ устроит? — спросил водитель.
— Устроит, — весело ответил я.
— На бензин дашь, а то мне не хватит?
— Дам, — согласился я. Бензин еще не стоил так дорого.
— Христос воскрес! — устраиваясь в салоне, сказал я водителю.
— Воистину воскрес, — ответил тот. — С работы еду. Теперь вот так устраиваемся. Кто как сможет. У нас-то работы не найдешь. В Таллин езжу...
— И что, каждый день? — удивился я. — Это же накладно.
— Хорошо еще хоть не каждый. Работаю по графику. Дежурство. На очистных сооружениях. Договариваемся так, чтобы каждому удобно было. У нас не очень строго, ночью вздремнуть можно. Сегодня уже отработал и несколько дней выходные. А так ты прав, только на бензин и работать...

Ехать было приятно, на трассе машин было не много, светило солнце, праздник к тому же. У водителя выходной, у меня тоже.

— А чего не на автобусе? — спросил он, закурив.
— Если честно, то тут несколько причин. Первая — надо ехать в Таллин на автовокзал. Другая — расписание. Так рано не все автобусы ходят, а лишь те, что через Кунда или Раквере, а мне ведь еще и обратно сегодня надо вернуться. Следующая причина — давно, с юношеских лет, мечтал специально автостопом прокатиться. Подвозили и раньше, случаи были, а вот специально — ни разу. Вот и сейчас думал: не получится, не остановятся. Сорок минут простоял с плакатом и уже домой собрался возвращаться, а тут ты останавливаешься...
— В Нарву в гости или как?
— Сам не знаю. Зайду, конечно, к друзьям, но не специально к ним еду. Ведь автостоп — как повезет. Тут планировать особо не стоит. Вот сейчас лишь в Силламяэ попаду, а как дальше, на месте решу.
— Да там на Нарву автобусы один за одним ходят. Это не проблема.
— Будем надеяться. Ты знаешь, никогда в Силламяэ не был. Всегда лишь проездом через него. В советское время город ведь закрытый был, не каждый мог туда попасть. Помнишь?
— Да, было такое дело. Что-то с ураном было связано...
— Вот-вот. Еду как-то из Москвы поездом. Уже перестройка с гласностью к концу подошли, границы закрылись, вот только валюта осталась еще прежней. Разговорились с попутчиками по плацкарте. Кто-то также и сказал, что, мол, Силламяэ — закрытый военный городок был, где велись какие-то работы, связанные с ураном. Так, представляешь, из соседней плацкарты влетает женщина и строго заявляет примерно следующее: «Если вам знакомы государственные секреты, то не обязательно об этом распространяться на весь вагон!» Мы аж ахнули. В девяносто втором она проявляла бдительность, достойную сталинских времен!
— Болтун — находка для шпиона, так сказать? — рассмеялся водитель. — Старая, небось, женщина была?
— Не сказал бы. Просто, видно, с Луны свалилась. Тут страна развалилась, а она о какой-то бдительности. Словно из лесу вышла.
— Да что этот Силламяэ, там и смотреть-то нечего. Маленький городок, несколько улиц. Неинтересно после Таллина...
— Хоть и не бывал в нем никогда, а все равно часто его вспоминаю. Был у нас, в мою бытность моряком, в одном из рейсов замполит из Силламяэ. Интереснейший человек. Я тогда еще молодым парнем был, но уже не первый рейс совершал. А у него это был первый. Я так до сих пор и не пойму, как его угораздило из своего силламяэского горкома комсомола в море помполитом очутиться. Совершенно не морской человек вроде, полный, даже толстоватый. Лет тридцати. А может быть, и хорошо, что не морской человек оказался, новичок. Не заносчивый был, справедливый, горячку не порол. А если уж подвахта, так и он со всеми — в рыбцех рыбу шкерить. И не просто отработать, а еще соревнование меж бригад затеет — чья подвахта больше рыбы переработает. Для таких на камбузе пекли огромный торт. Так и соревновались — за переходящий вкусный торт. «Тут же у вас в море свихнуться за полгода можно, если ничего не затеивать», — говорил он мне. Я был у него в том рейсе его младшим коллегой — комсоргом судна, и по этой причине мы часто общались за чаем в свободное время. Вот после этих чайных бесед о доме, море и я наслышался об этом маленьком закрытом городке Силламяэ. «О, а сколько знаменитых людей я перевидал, — хвастался он мне. — Одну Аллу Борисовну раза три принимали. И все на моих плечах! На фестивале молодежи и студентов побывал, представлял Эстонию. Представь — Эстонию представляет армянин!» (Был он армянин по имени Сурен Григорьевич. Вот только его и вспоминаю, когда разговор касается Силламяэ. Сколько лет уже минуло. Многие разъехались кто куда из Эстонии. Его-то уж точно здесь давно нет... А хотелось бы увидеть.)
— Армянин, говоришь? Полный такой? В очках ходит? — спрашивает водитель.
— Ну да. Тогда, в начале восьмидесятых, он очки носил. С бородой был черной и по форме любил ходить на судне, в кителе помполита... С его фигурой ему шло. Солидности прибавляло...
— Он и сейчас здесь. Босс. Армянская мафия, как у нас тут говорят, — перебивает водитель.
— Да нет, ты наверняка путаешь с кем-то, какая ж Сурен — мафия? Интеллигентный человек. У него ж такая библиотека с собой была взята на судно, редчайшие по тем временам книги. Да и секретарь горкома комсомола все же...
— Значит он и есть. У него сейчас несколько магазинов, свой ресторан в городе. Так и есть, говорят, в горкомах где-то заседал. Точно не стану говорить кем, не знаю, но по описанию он. Ему сейчас под пятьдесят, сорок с чем-то?
— Да, так примерно..., — слегка обескуражено подтвердил я.
— Городок у нас, по сравнению с Таллином, небольшой, все друг друга знают. Другого такого у нас нет...
— Мафия... Нет, не может быть такого, — проговорил я сам себе.
— Может, я, конечно, преувеличил, но в городе так говорят. А вообще-то что тут удивляться, посмотри вокруг, кто в России бизнесом заправляет, да и здесь тоже? Бывшие партийцы да комсомольский актив. Президент Ельцин — и тот бывший член ЦК КПСС. Я про Россию говорю. Разве не так?

Как тут не согласишься. Какое-то время ехали молча. Я думал об услышанной новости.

— Вообще-то сам я с ним не знаком, слышал только, что бизнесом каким-то заправляет, крутой. А что, хороший человек? — нарушил молчание водитель. — Вообще-то, говорят, болен он, что-то с его полнотой связано. Еле ходит...
— Хороший, — ответил я. — В том рейсе мы в канадской зоне работали. Поначалу никак промысел не налаживался. Что-то с канадскими властями не было улажено. Мы рыбу от них получали, в море, и у себя на судне морозили. То в одно место нас перегонят, то в другое. Всю прибрежную зону от границы с США до Онтарио избороздили, пока наконец-то в верхах вопрос не решился и нам стали регулярно поставлять уловы. Экипаж нервничал — заработка не будет. Слухи поползли, сплетни, склоки по экипажу. Когда коту делать нечего, он что делает? Вот и мы тоже. Капитан и тот не оказался исключением — сорвался. Приревновал молодую пекариху к начпроду, с которым у той завязались серьезные отношения. Она мне сама рассказывала. Что, говорит, мне теперь делать — капитан постоянно в каюту зовет, комплименты разные говорит, а сам — семейный, да и в возрасте уже. Зачем мне это, чтобы слухи потом обо мне по конторе ходили? Откажешь — рассердится, он мужик с характером, не любит, когда против него идут. А с начпродом у нас уже разговор был. Я разведена, он тоже. У обоих дети, жизнь повидали. Решили: вернемся, вместе будем жить...
— Да, в море, наверное, чревато капитану перечить, — произнес мой водитель.
— Этот, конечно, был случай особенный, но вот другой, для примера. Однажды прохожу по конторе — «Пентагону», документы на новый рейс готовлю, и смотрю, на первом этаже в очереди на разбор нарушений, был у нас тогда такой кабинет, куда на «ковер» провинившихся в рейсах вызывали, стоит среди прочих знакомая женщина. — А тебя-то за что на «ковер»? — спрашиваю.
Она рассказывает: — Капитана кипятком ошпарила.
— За что ж ты его кипятком-то?
— Это случайно, что кипятком. Проходу не стал давать. Постоянно к себе в каюту вызывает, то убрать у него, то ужин принести. Я официанткой работала. И пристает. А в тот раз вообще волю дал. Ну, а я-то сама, видишь, девушка крупная, отталкивать его стала да нечаянно прямо на горячий чайник с кипятком.
Встречаю ее после разбора «проступка». — Ну, как? — спрашиваю. — Чем «дело» закончилось?
— Комиссия сказала: «Ну, что от вас бы убыло, если бы вы капитану уступили? А так командир экипажа травму получил. В общем, виновата я оказалась. Слава богу, еще выговором обошлось, а могли бы и визы лишить.
— Ну, а в том рейсе что, в Канаде? — заинтересовался водитель.
— А там примерно то же, только без чайника. Извинилась пекарь перед капитаном, рассказала, что они уже с начпродом встречаются и даже по приходу в ЗАГС собрались. Кстати, пекарь-то у нас была тоже особенная — племянница Юрия Синкевича, того, что Клуб путешественников по телеку ведет.
— Надо же! Ну и дальше?
— А что дальше. Дальше решил капитан начпроду в рейсе проверку устроить. Подговорил недовольных работой камбуза, продовольственной лавочкой, они и состряпали письменную претензию к работе начпрода. Вот на основании-то этой претензии «экипажа» и началась ревизия. Я ж говорю, когда коту делать нечего... Работы-то почти полтора месяца нормальной не было. А какая ревизия в рейсе? Там же никакого оборота, все что с берега взято в начале рейса, то и едим. А на берегу без ведома капитана ни один начпрод самовольно продукты на весь рейс не выписывает, всегда с ним согласовывает, даже если и замена есть на ту же сумму. Например, вместо баклажанной икры удалось лишней копченой колбасы выписать на те же деньги. Да что матросам, да и всему экипажу, объяснишь? Начпрод знал, что если не эта, так кэп другую причину найдет, раз ему дорогу переступили...
— И что?
— Списали начпрода. Прямо с середины рейса, на встречное судно передали, идущее на Родину. Я их позже, по окончании рейса, в конторе вместе встретил, начпрода и пекариху. Много у него неприятностей из-за этого списания в конторе было, чуть ли не проворовавшийся, а как на самом деле было, никто и знать не хочет. Можно, конечно, спросить, а почему не вмешались те, кто знал, из-за чего весь сыр-бор. Но что мы могли? Капитан — морской волк прожженный, я — комсорг, пацан еще, а помполит вообще новичок в море, лишь присматривается, что да как. Он так всегда до конца этого рейса и говорил: «У нас в море» — словно сам был где-то в Силламяэ. Но и его, конечно, трогало знание истинной причины списания начпрода. Переживал, что не может вмешаться, не знает как, чтобы еще больше не навредить. Но к концу рейса он все же набрался уверенности и высказал свое мнение капитану. Правда, уже по другому поводу.

Мы уже возвращались домой из Нового Света, как нам дали добро на заход в Европу в Копенгаген. Наши рыбаки тогда редко в Европу попадали. В основном Канары, Дакар, Галифакс, Луанда, Перу. А тут — Копенгаген. Конечно, многие обрадовались, кто не только о шмотках помышлял, где их подешевле раздобыть. В европейских портах-то все намного дороже, чем на Канарах. Зато память. Что для многих Дания? — Гамлет, Андерсен, Русалка. Будет что посмотреть да потом по фотографиям вспомнить... А тут на судовом собрании перед самым заходом капитан объявляет экипажу: — Поступило радиосообщение: датские власти запретили нашим морякам выходить в город с фотоаппаратами. Ох уж эта «холодная война»! Все, конечно, повозмущались, повозмущались и смирились. У нас-то в Союзе часто такое было: станешь что-то фотографировать, а тебя чуть ли не в шпионаже могут обвинить. Должно быть, и у датчан то же самое. Помню, когда в Таллине шпиль церкви Олевисте обрушился, в начале перестройки, так пол старого города оцеплено было нарядами милиции несколько дней. Запрещали снимать аварию. Или того раньше, случился пожар на заводе резиновых изделий «Тегур». При мне из толпы зевак, смотрящих на тушение, вывели одного человека, который пытался сфотографировать происходящее. Отвели под ручки к «волге» и увезли куда-то. Это в середине семидесятых было.

Так вот. Сидим после собрания в каюте у меня, чай пьем, возмущаемся. В кои-то веки люди в Копенгаген попадут, а на память ничего и не останется, разве что открытку какую купить да сувенир. Вот до чего международные отношения дошли! Да какие международные отношения? — махнул рукой Сурен Григорьевич. — Тут совсем в другом дело. Не хотел говорить, капитан просил не распространяться. Перестраховывается наш старик, говорит, что в начале рейса нам Канары планировали, многие и готовились отовариваться там, понакупали для «ченча» «Зенитов», карманных часов, чтобы сбыть там. Вот он и боится, что начнут спихивать здесь, в Копенгагене. Ведь если кто-то попадется, то ему самому по шапке достанется — не доглядел, да и мне тоже. Все-таки Европа, не Санта-Крус с Мишей Зундером. Перестраховывается капитан и меня пугает. Никакой радиограммы от датчан не было, я знаю.

— Ну и времена были, — усмехнулся мой собеседник, которому, как оказалось, не было еще и тридцати лет.
— Да сейчас не лучше, — ответил я ему. — Совести что ли прибавилось у людей? Хотя один плюс — хоть врать меньше стали, кто мы такие все есть — конкуренты в борьбе за выживание. А то раньше: на словах одно, на деле — другое. Прогнила-то именно верхушка, до последних дней вбивавшая зависимым от нее массам в головы лозунги о равенстве и братстве, а сама, на деле, не способная понять своих же собственных детей, превращающихся у них же на глазах в прямую противоположность выдвигаемым отцами лозунгам. Мальчики-мажоры, как в зеркале, отражали внутреннюю идейную суть их родителей...
— Ты недорассказал о фотоаппаратах. Так и не разрешили в город брать?
— Я тогда молод был, правильный. Как услышал, что все это ложь и перестраховка всего лишь одного человека, так во мне все перевернулось от возмущения. — Конечно, говорю я. — Всякие случаи возможны, и спекуляция, и другие ЧП, за всеми не уследишь. Но ведь не все же такие, кто будет «ченчевать». Почему они должны страдать? И тем более — еще ничего не произошло: никто не продавал и не попался. Да даже если бы и попался. Пусть сам несет ответственность. А так получается: один капитан безгрешен, а все остальные — темные лошадки? Помполит слушал, слушал. Почти ничего не произнося, лишь багровея лицом, а потом сказал: — Действительно. А чего мы хотим добиться от народа обманом и запретами? Только сами еще больше разжигаем его аппетиты и толкаем на правонарушения. Если мы не доверяем людям, то мы не доверяем и тем ценностям, о которых столько распинаемся на собраниях. Люди сами должны разобраться и увидеть все плюсы и минусы наших обществ, а насильно, обманом все равно ничего не добьешься, не создашь. Сказал и пошел к капитану...

Не знаю сколько и как они там спорили, но в результате капитан уступил и экипаж получил право выхода в Копенгаген с фотоаппаратами.

— Красивый город?
— Мне понравился. Говорят, Копенгаген — город Андерсена. Но, попав туда, я почему-то ни разу не вспомнил о сказочнике, даже покупая себе на память маленькую копию бронзовой русалки. Не поверишь, но ни я, ни многие из нашего экипажа не знали о существовании датского языка. Мне почему-то казалось, что там говорят на немецком. Я даже подготовил себе шпаргалку на случай, если моя группа заблудится, выписал слова из школьного учебника немецкого, который случайно нашел в судовой библиотеке... Вышли в город, а поставили нас в районе Нюхавн (Новая). Гавань, старинный район столицы Дании, я сажаю свою группу в такси и прошу у таксиста довести нас до центра. Конечно, на немецком. Тот не понимает. А я не понимаю, почему он не понимает, сую ему под нос шпаргалку, вдруг неверно читаю, произношение не то. И вот от этого таксиста я и узнал, что есть отдельный датский язык. Пришлось извиняться, выбросить заготовленную загодя шпаргалку и вспоминать английские фразы уже по ходу. Датчане английским владеют.

Подъезжая к Силламяэ, вновь вспомнил Сурена.

— Да, хотелось бы увидеть его, — сказал я вслух. — Ресторан у него, говоришь?
— Если хочешь, я могу тебя прямо к этому ресторану подвезти. Там-то уже наверняка знают его координаты. Телефон дадут и свяжетесь.
Так и порешили. Водитель подвез меня к ресторану, и мы попрощались. Было еще рано, ресторан только открылся, и внутри посетителей не было, гулял по вестибюлю лишь один, подстриженный под ежик, охранник, наверняка боксер.
— Сегодня Пасха, — ответил он на мой вопрос. — Шеф поехал на кладбище родственников поминать.
— Не дадите ли мне его телефон?
— Только домашний могу, но не говорите, кто дал, а то получу нагоняй. Вы ведь его знакомый?
— Да, давно не виделись. Проездом я здесь, думал, повидаюсь.
— Тогда записывайте.

* * *

Так и оказалось — к телефону в доме Сурена никто не подходил. Значит, на кладбище. Так принято у ортодоксов — на Пасху поминать умерших. Тогда что, осмотрю городок, сделаю пару фотографий и дальше в путь, автобусом до Нарвы. Отсюда уже рукой подать.

В городке чисто, безлюдно, словно спят все после Пасхи. Только на рынке какое-то оживление. В основном челночники, тряпками торгуют. На них смотри не смотри, все на одно лицо. Это не восточные базары, как в Дакаре, к примеру, где арабы, негры, индусы, белые и у каждого свой стиль, профиль, подход. Здесь скучно. Здесь торговцы не живут базаром, а перебиваются им. Станет жизнь полегче — никого сюда и не затянешь продавать что-то. Оттого и скучно, словно не своим делом занимаются.

Пошел к морю. Где оно тут, далеко ли? Ведь впервые в городе. Оказалось рядышком. Кустарник, рощица или парк запущенный, а за ними обрыв и море внизу. Но до воды не дошел, увидел среди кустов железный православный крест, воткнутый в землю. Метра в два высотой. Осмотрелся, может, на кладбище заброшенное попал? Нет, больше крестов нет, да и этот не надгробный, а просто сварной, из профиля железного. Невдалеке прогуливалась с собачкой женщина.

— Простите, Христос воскрес! Не скажете, почему здесь этот крест стоит? Погиб кто-то или что, не знаете?
— Крест-то? — остановилась тетушка. — Крест-то этот здесь уже несколько лет стоит. Собирались здесь новую церковь строить. Место хорошее, с моря вид был бы красивый. Согласие исполкома даже получили уже. Место освятили, где будет заложен храм, и по этому случаю крест этот поставили в землю, что освящена она. А потом заваруха эта началась, перестройка, чтоб ее. Все и остановилось, средств, может, не было или новые власти оказались против этого, я уже не знаю. В общем не стали здесь церковь строить, а построили новую вокруг старой, что была уже здесь. Кирпичом обложили.
— Далеко это?
— Да нет. Вот туда по этой улице пройдите, а потом налево свернете и увидите.

Здешней старой церквушки я никогда не видел, так как никогда в Силламяэ не был, новая же была без затей. Выложили ее из розового кирпича, а купола обшили кровельной оцинкованной жестью. Чуть ли не по-протестантски. Округ церкви были какие-то буераки, рытвины, за которыми бесшумно темнела вода то ли небольшого пруда, то ли маленького озера, а может быть, и изгиб реки.

Церковь была закрыта. Два оцинкованных купола отливали серебром на фоне совершенно голубого неба, в вышине которого лишь плыла такая же серебристая точка российского военного самолета, оставляющего за собой двойной, белый след. Я пошел искать автовокзал.

Этих коротких впечатлений хватало, чтобы день не казался потерянным. Вполне можно было бы и не продолжать путь, а вернуться назад. Но на автовокзале уже стоял готовый к отправлению полупустой автобус на Нарву. Словно только и ожидая, когда в него войду я, автобус закрыл за мной дверь и тронулся. Вскоре я уже был в приграничной Нарве. Некоторое время посомневавшись, заходить или не заходить здесь к своим знакомым, я все же решил навестить их. Будет неловко, если они узнают, что я был в их городе и не зашел. Зайду ненадолго.

— Христос воскрес! — приветствовал я их с порога, неожиданно вспоминая, что в этой семье жена посещает не традиционную православную церковь, а погружена в жизнь одной из так называемых прохристианских, пришедших с Запада, сект. Муж же Николай толком не определился, но над его рабочим столом в мастерской все же висело несколько православных иконок... Он-то первый и ответил: — Воистину воскрес. Его жена, лишь кивнув в ответ, пригласила войти. — Проходи, с приездом.

Отправив мужа в магазин, чтобы приготовить что-то к чаю, жена Вика успела поведать мне, что Николай лишь два дня как отошел. — Две недели беспробудно пил. А как полегчало, повела его в церковь нашу, чтобы просить Господа о помощи. Может, ты еще с ним поговоришь? Он тебя часто вспоминает, может, послушает.

— А о чем? Он же взрослый человек, Вика, что я ему могу втолковать, он же самоуверен, не понимаем мы все его.
— Вот и мне постоянно такое говорит, что глупая я, глубины какой-то не понимаю. Я глупая, а сам потом по две недели умирает лежит. Уже врача вызывали. Врач говорит, что совсем не давать пить в таком состоянии нельзя, умрет, надо по чуть-чуть. А по чуть-чуть растягивается на несколько недель... Поговори с ним, вдруг послушает.
После чая Вика оставила нас вдвоем, а сама ушла на кухню мыть посуду. О чем говорить со взрослым человеком, получив такое странное задание, растерянно думал я, глядя на трезвого Николая.


> В начало страницы <