Живем мы тихо, сиротливо,
как крот — святая простота.
Все чаще видимся на Лийва*,
все реже — просто. Просто так.

Но, говорят, еще не вечер,
желания берут свое,
есть праздники и эта встреча,
и трудно пропустить ее.

Надел я чистую рубашку,
на шею галстук повязал,
иду увидеть Женю, Пашку,
всех, с кем борт о борт я стоял,

с кем щей отведал наших, флотских,
хлебнул рассол крутой волны
и «суп», где мины, будто клецки,
лежали грозные с войны.

Теперь все в прошлом — море, грозы.
Компот на даче я варю,
«Как хороши, как свежи розы», —
вслед за поэтом говорю.

Смотрю уныло в телеящик,
и, что поделать, сам не свой,
я часто вспоминаю тральщик:
где он, мой пахарь боевой?

Порезан ли в куски ножами,
голландцем ли в морях бежит
или, обгаженный бомжами,
на ржавом кладбище лежит?

Но есть, есть вы, я вас увидел,
заткнул души тоскливой брешь.
Надеюсь, видом не обидел:
имею все — седины, плешь...

За встречу! За прогноз счастливый,
чтоб мы с тобою, друг моряк,
все реже виделись на Лийва,
все чаще — просто. Просто так.

О, юбилей! К листу приник,
пишу тебе, ну как без оды?
Жизнь пролетела в один миг,
остались только эпизоды.

Не покорись, мой друг, судьбе,
живи и крепни, хорошея.
В награду Анну бы тебе,
а не Геннадия на шею.

Не горечь болей и обид,
в награду б дать тебе поместье,
а не какой-то странный «вид
на жительство» со мною вместе.

Прими в подарок этот стих.
Я — нищ, готов приклеить смело
к твоим остаток дней своих,
когда б ты взять их захотела.

Я прилег, не снимая ботинки...
Опостылел походный уют,
эти голых красавиц картинки
на сырых переборках кают.

Этот ритм тошнотворных качаний
в бесконечном кипении волн
и берложье души одичанье, —
ни очнуться, ни выскочить вон!

Ни звезды по всему небосводу,
ни крыла — только серая муть...
И среди этой страшной свободы
я один, а зачем — не пойму.

О. К.

Я тебя на руках не носил,
не ласкал, восторгаясь прилюдно,
и, глупец, я порывы гасил,
был порой неприятным и нудным.
Ты прости уж меня, дурака, —
пересыпал я жизнь нашу перцем...
Я тебя не носил на руках,
но поверь — я ношу тебя в сердце!

О. К.

Ты — как брат, как родная сестра,
как икона, святая до ниточки.
Нет тебя — душу мучает страх, —
полюбил я тебя платонически.

Что случается ночью со мной!
Жгу бессонно я свет электрический,
то ложусь, то встаю, как шальной, —
я люблю тебя сильно, физически.

Он, мудрец, прозаически прав:
жизнь есть синтез веществ органических.
Ты и я — изумительный сплав, —
я люблю тебя, друг мой, химически.

Ты прекрасна! И как ни верти —
силуэт твой божествен классический.
Всяких там афродит, нефертить
ты изящней! Люблю эстетически.

Порознь жить — эта участь другим!
И пусть Зевс раздвоил всех магически,
да срастемся мы вновь в андрогин, —
я люблю тебя очень мифически.

И вчера, и сейчас, и всегда
в неоглядном просторе космическом
светишь ты, голубая звезда, —
я люблю тебя астрономически.

Я бешусь, я в раю, я в беде!
Приезжай: дали угол нам кэчевский**.
Просто я без тебя обалдел, —
я люблю тебя по-человечески!

О. К.

Я хочу, чтоб ты встала, очнулась.
Утром воздух особенно чист.
Видишь: ветка под птицей качнулась
и торжественно падает лист.

Тишина, только звон колокольный
глухо слышится в этой тиши.
Ты очнись, тебе будет не больно,
и дыши, друг мой, очень дыши ...

Не растаяла, не отзвучала,
пока жив я, и жизнь у тебя.
Мы пройдем от конца до начала
путь, где нас обручила судьба.

Побываем в краю, что нам снится.
Пусть там в крошки ломается гвоздь
и несчастные падают птицы,
промерзая до сердца насквозь, —

мы найдем свои прежние тропы,
оглядим неоглядную ширь,
где страшатся жить люди Европы,
но живет, процветает Сибирь.

Мы побродим по улицам снежным,
улыбнутся нам, верным, двоим,
буду я безупречным и нежным,
вторым сердцем я стану твоим.

А весной, путь устлав огоньками,
я тебя в вихре милых цветов
возносить буду к небу руками,
целовать через десять шагов...

Ты — жива! Каждым звуком, нюансом,
каждой вещью встаешь под рукой,
ты приходишь стихами, романсом,
как сегодня — вот этой строкой.

Вот и снова осень
золотит наш сад,
листья ветром носит
к дому и назад,

красит неустанно
рощу над рекой
словно Левитана
грустною рукой.

Туча, как из лейки,
поливает всласть, —
говорят, уклейка
в лужах завелась.

Тянет ветер стужий
и, дохнув сильней,
бегает по лужам
пятнами теней.

Да с мольбой скитальца
со двора давно
ветка мокрым пальцем
мне стучит в окно.

Захватчик — кто, скажите, он,
какие двигают им цели?
Велик ли был Наполеон
и нравственен Макиавелли?

Что означает — «важный сан»
и «победителей не судят»,
а Македонский Александр
богоподобным так и будет?

Начало где того конца,
когда, угодничая странно,
мы смешиваем честь творца
и честолюбие тирана?

Ужель в величии равны
два земляка — Ньютон и Кромвель?
И может гордостью страны
быть рядом блеск ума и крови?

Мы Македонского поем,
он весь — кумир, пример, элита!
И шут уж с ним, что он копьем
в хмелю угробил брата Клита.

И Герострату повезло:
он не забыт, он прародитель
героев, породивших зло,
и нынешних, если хотите.

Сей парадокс, как постулат,
сидит в умах людей застыло, —
мы чтим злодейство, как талант,
лишь бы оно великим было.

Шампанское в лилию!  
Шампанское в лилию!..

И. Северянин

Нашел ли ты на мыйзе Тойла,
где леса тишь, где моря рев,
себе покой, Пегасу — стойло,
российский дачник Лотарев?

Что грезится в ажурной пене
под удочкой — ухи навар,
узор экспромта, вальс Шопена
или случайный гонорар?

И пусть отныне ты селянин,
здесь для восторга нет причин:
— Я гений — Игорь Северянин! —
Не слышат, сколько не кричи.

Молчит село, живет в покое,
растит свиней и сотни лет
не знает, что это такое
и с чем едят его — поэт.

Громокипящий кубок выпит!
Порвались струны, спета роль.
Осталось выть страшнее выпи
среди глухих к тебе. король!

Я вижу лилию, и дамский
к глазам подносишь ты лоскут,
а слезы в лилию шампанским
неудержимые текут...