"БАЛТИКА"

МЕЖДУНАРОДНЫЙ
ЖУРНАЛ РУССКИХ
ЛИТЕРАТОРОВ

№2 (1/2005)

ПУБЛИЦИСТИКА

 

САЙТ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПРИБАЛТИКЕ
Союз писателей России – Эстонское отделение
Объединение русских литераторов Эстонии
Международная литературная премия им. Ф.М. Достоевского
Премия имени Игоря Северянина
Русская община Эстонии
СОВЕРШЕННО НЕСЕКРЕТНО
На главную страницу


SpyLOG

ПИСАТЕЛЬ БОЛЬШОЙ ТЕМЫ

(Об Олеге Павлове)

ПАВЛОВ Олег Олегович (1970, Москва) — писатель, публицист. Сын советских служащих: отец — инженер-конструктор, мать — редактор издательства. Детское чувство одиночества (безотцовщины при избалованности материнской любовью) утолилось книгами, рано заменившими общение. Первая русская книга, прочитанная в тринадцать лет, — «Униженные и оскорбленные» Достоевского. Книги, особенно Достоевский, Платонов, «ранили» всякий раз своей особенной правдой о человеке.

После окончания средней школы работал грузчиком и разнорабочим; весной 1988 г. был призван в армию — во внутренние войска МВД СССР. Службу проходил в конвойных частях Туркестанского военного округа (начал служить в Ташкенте, закончил в Северном Казахстане). Будучи охранником карагандинских лагерей, узнал такую «правду жизни» (уродства моральные, унижения, жестокие избиения, закончившиеся травмой головы и госпитализацией в карагандинскую «психушку»), которая понуждала видеть «мир как барак». Но этот же опыт на долгие годы определит «большую тему» Олега Павлова, его мироощущение: «Жизнь человека изначально трагична перед образами смерти и в окружении непроницаемой космической черноты... Душа и сознание принуждают нас искать гармонии, мы ищем способы как бы запахнуть мир и осмыслить его, чтобы превратить его пустоту в дом» («Писательская анкета» «XX век: вехи истории — вехи судьбы», «Дружба народов», 1999, № 9). Вернувшись из армии (с ложным «психическим диагнозом»), оказался в двадцать лет выброшен из жизни, с «клеймом», которое позволило устроиться только на работу вахтера. Но та, оставшаяся позади жизнь, заставляла обдумывать себя, понуждала разбираться в ней — так начались записи на бумагу. Прочитав «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, опубликованный в это время «Новым миром», наткнулся на описание Карабаса, того самого лагеря, где служил, — стал писать Карабас современный.

В 1990 году поступил в Литературный институт им. А. М. Горького на заочное отделение (семинар прозы). Этим же летом были опубликованы в белорусском молодежном журнале «Парус» первые рассказы из цикла «Записки из-под сапога» (№ 10). Но большим литературным началом писательской судьбы стала публикация в журнале «Литературное обозрение», имеющем в ту пору миллионный тираж, лирического цикла «Караульных элегий» (1990, № 8). «Караульные элегии», «Записки из-под сапога» и цикл рассказов «Правда Карагандинского полка» писались несколько лет и стали частями «Степной книги», ставшей первым сознательно подведенным итогом: писатель освободился от «старых долгов», творчески пережив армейскую, конвойную свою и чужую жизнь, отлив ее в трагические, драматические и лирические формы целостного повествования («Степная книга», СПб., 1998).

Из того же изначального материала, из того же биографического корня вырос сюжет первого романа Павлова — «Казенной сказки». Опубликованная в «Новом мире» (1994, № 7), она принесла писателю известность. Роман сразу же попал в шорт-лист Букеровской премии за 1994 год, что и послужило началом литературных споров о творчестве Павлова — с признанием одними и жестким неприятием другими критиками. Либеральная критика вот уже десять лет держит писателя в «черном» «армейском теле», указывая на его «вторичность», «несамостоятельность», «чернушность» и т.д. Проза Павлова перед всеми желающими осмыслить литературный процесс 1990-х — конца XX века — сущностные вопросы: отношение к традиции великой русской литературы; проблема ценности реализма как художественного метода и умозрения в ситуации тотального разрушения принципов культурной иерархичности в постмодернистской эстетике; понимание принципа народности в новых исторических условиях; вопрос об эстетическом «оправдании зла» и проблеме нигилизма в современной литературе.

Так какой же традиции следовал писатель? Что полагал своими фундаментальными опорами? Я, написавшая большую статью о творчестве Олега, уже тогда считала, что «Казенная сказка» — «произведение в творчестве писателя центральное <...>. Образ самого капитана Ивана Яковлевича Хабарова, такой живой и теплый, безусловно, принадлежит к образам классическим, потому как в его индивидуальности столько общего, что мы такими вот героями всегда и меряем свою национальную жизнь — как пушкинским комендантом крепости Иваном Кузмичем Мироновым, как толстовским Платоном Каратаевым, как солженицынским Иваном Денисовичем, беловским Иваном Африкановичем, распутинской Марией. Яркость их натуры тончайшим образом запечатлевается и в особой их «безликости», «всеобщности» — так в церкви миропомазание налагает особую печать на все без исключения лица <...>. И за это право говорить в своем творчестве о простых душах Олег Павлов должен сегодня бороться.» (Книга «Революция низких смыслов». М., 2001. С. 162). Сам писатель совсем не считал себя «разоблачителем» армейской жизни. Армия для него — это большая и трагическая «тема» современной русской литературы, она является живой «составляющей» современной жизни с ее войнами, с ее проблемами, в которые втянуты тысячи людей. И в «Казенной сказке» он будет говорить об этой типичной жизни, и смерти тоже типичной, и незаметном подвиге капитана Хабарова, — отдавая себе отчет в масштабе темы, писатель сражается за сочувствие к страданиям, угнетению, смерти даже и одного человека («Казенная сказка» будет трижды переиздана).

Павлов продолжает писать рассказы, публикуя их в «Новом мире», «Октябре», «Литературной газете», среди которых следует выделить рассказы «Митина каша» (Новый мир», 1995, № 10) и «Конец века»» («Октябрь», 1996, № 3). Оба рассказа замечены критикой, последний из них выделяется новой пронзительной интонацией — христианской жалости к выброшенному на дно жизни человеку (Автор берет героем бомжа, но акцент делает не на его «грязи» и уродстве, а на первоначальном, красивом облике человека Божия.) В 1997 г. публикует роман «Дело Матюшина» («Октябрь», № 1-2), который продолжил размышления писателя о «казенном», «запертом» человеке. Точка зрения на этот роман и оценка творчества Павлова, высказанная критиком Н. Елисеевым в статье «Пятьдесят четыре», прямо противоположна моему взгляду. Елисеев писал: «О. Павлова волочит, тащит за собой инерция великой, но мертвой традиции. Народническая традиция Глеба и Николая Успенских, последним вершинным достижением которой был Андрей Платонов, а эпигонами, правда, очень талантливыми эпигонами, — деревенщики, ныне мертва. Народнический пафос бухает в пустоту. Страдания и многотерпеливость русского народа нынче как-то не убеждают». («Новый мир», 1999, № 1. С. 191). Критики, полагающие реалистическую традицию живой, плодотворной, видевшие в творчестве Павлова ее реальное и сильное воплощение, подчеркивали, что он «пишет не характер и судьбу. Он пишет органику рода. Или ее отсутствие, если род прерван, стерто начало и оставшаяся пылинка тщится продолжить себя и тем сохранить» (И. Борисова. «Схлест». «Дружба народов», 1998, № 2). В романе, задуманном как история преступления и наказания главного героя (Матюшина), акцент сделан на истории его преступления, истории его «дремотного сознания» и «жизни взаперти» (К.Кокшенева, М. Ремизова). На особенный «вязкий», «тяжелый» стиль писателя критика указывает постоянно, отмечая творческое влияние А. Платонова и А. Солженицына. К противоположным указанным выше убеждениям следует отнести высказывание знаменского в ту пору критика А. Агеева о творчестве Олега Павлова: «У Павлова эта речь натужно и грубо стилизована, и рождается из нее образ отталкивающе-фальшивый, насквозь литературный — этакий гибрид странствующих идеалистов Платонова и солженицынского хитроумного «простеца» Ивана Денисовича» («Самородок, или один день Олега Олеговича». — «Знамя», 1999, № 5, С. 176).

В 1999 году писатель «возвращается» в мир своего детства и юности, публикуя в журнале «Октябрь» повесть «Школьники» (№ 10), а в 2001-м — роман «В безбожных переулках» («Октябрь», № 1). В «Школьниках» детский страдательный опыт (неумение мальчишки «жить в коллективе», его «отдельность») вплетается в более общую картину — судьбы семьи, страны. «Павлов, при том, что естественно, — пишет М. Ремизова, — не может не демонстрировать свой (детский) внутренний мир, занимает достаточно отстраненную позицию, глядя одновременно как бы изнутри и снаружи...» («Можно ли полюбить пионера-героя». «Независимая газета», 1999, № 212) . Это же качество повествования «В безбожных переулках» выделил П. Басинский: «В повести (сам автор считает ее романом. — прим. ред.) Павлова много таких жестоких подробностей «безбожных переулков», в которых плутает душа маленького героя. На первый взгляд, это всего лишь частная душевная биография. В последней своей вещи Павлов всячески удерживался от нравственных обобщений, от символической многозначительности, сфокусировав ее только в названии. Но, может быть, именно поэтому повесть и дышит свободно и читается с трепетом, будто твоя собственная биография?» («Переулок — не тупик». «Новый мир», 2001, № 8.)

Повесть «Карагандинские девятины» («Октябрь», 2001, № 8) вновь вернула читателей в прежнюю «большую тему» писателя и вновь стала поводом для не принимающих его творчества критиков высказаться негативно и бездоказательно: «...более точного определения, чем «пасквили», для того, что делает в своей «армейской прозе» этот писатель, трудно и придумать» (Н. Переяслов, «Баланда» о солдате». «Октябрь», 2002, № 6, с. 171).

«Карагандинские девятины» — станут ли они «вечной памятью»? Станут ли прощанием писателя с эпопеей народа казенно-армейского, человека служивого? Но не мал у писателя русский человек — он у него велик, потому как это все еще человек большого народа.

Олег Павлов — яркий публицист. Им написано несколько десятков публицистических статей, литературно-критических работ (о творчестве других писателей, о проблемах «новой прозы» 1990-х гг., «новом реализме» и др.): следует выделить большое эссе «Метафизика русской прозы» («Октябрь», 1998, № 1), где он определяет сущность русского реализма как свободное и органическое дыхание русской литературы (а не борьбу идей или идейность как таковую), отмечает родовые черты традиционного реалистического понимания мира, невозможного без Высокого смысла, идущего от Православия, невозможного без любви и жалости к человеку; а также «Русские письма» («Москва», 2000, № 2-3) — реальные письма русских людей (из личного фонда А. И. Солженицына) — были прожиты и прокомментированы писателем в контексте историческом, социальном и нравственном. Эссе о творчестве Платонова, Пришвина, Солженицына, Шаламова, лагерной прозе и современных русских писателях вошли в циклы «Классики и современники» и «Метафизика русской прозы». В публицистических циклах «Дневник больничного охранника» («Огонек», 1995, № 12; 1996, № 1,3; 1997, № 3, 4, 6, 7, 8) и «Нелитературная коллекция» («Октябрь», 1997, № 6, 10) Олег ставит остро социальные темы о подавлении, угнетении «простого человека», обращает внимание на вопрос о «бездомности» (буквальной и метафизической) современного человека. Литературную критику писателя так же выделяет полемическая острота и «прямой взгляд» — статьи печатались на страницах «Московских новостей», «Независимой газеты», «Литературной газеты», «Литературной России», «Учительской газеты», «Дня литературы», «Завтра», «Книжного обозрения» и стали заметным явлением в литературной жизни последнего десятилетия XX века.

Сочинения Олега Павлова переводились на английский, китайский, итальянский и словацкий языки.

Он — лауреат литературной премии «Нового мира» (1995), «Октября» (1997, 2002) за лучшую публикацию прозы, лауреат Букеровской премии 2002 г. за произведение «Карагандинские девятины, или Повесть последних дней».

Капитолина Кокшенева, критик (Москва)


> В начало страницы <