Валентина Сийг

Он родился с иконой в руках
К 75-летию народного художника Эстонии Николая Кормашова

«Мой дом — моя не крепость». Так называлась недавняя выставка Николая Кормашова. Как всегда неожиданная, на этот раз она поразила не только юбилейной датой — была к 75-летию мастера, но и тем, что экспонировалась не в престижном зале Дома художников, в центре эстонской столицы, что было бы естественным для живописца такого масштаба, а в небольшом полуподвальчике частной галереи, где и встретились с юбиляром.

Назначая встречу, Николай Иванович сказал: «Там можно спокойно побеседовать за чашкой кофе обо всем, что вас интересует». Честно говоря, меня интересовало многое. И прежде всего, пожалуй, даже не столько само его творчество, давно широко известное за пределами республики, сколько те пути-дороги и повороты судьбы, благодаря которым он стал русским классиком в эстонской живописи.

Прикидывая, с чего начать разговор, я вспомнила цитату, усвоенную еще в студенческие годы в Ленинградском институте живописи, скульптуры и архитектуры им.Репина: «Умение видеть — это искусство. Умение видеть так, как никто до тебя не видел, — это талант».

Мудрость сия, изреченная почти пятьсот лет назад златокудрым мальчиком Нардо, осталась актуальной и сегодня. Впрочем, как и все творческое наследие этого незаконнорожденного сына флорентийского нотариуса, который известен нам как гений эпохи Возрождения Леонардо да Винчи. Сгибавший стальные шпалы и носивший изящные чёрно-бархатные камзолы с алыми плащами, всеми любимый и одинокий, певший мягким баритоном и заставлявший улыбаться Мону Лизу, Леонардо да Винчи, оставивший после себя точнейшие чертежи и рисунки танка, вертолета, парашюта, эскалатора, подводного корабля, моста через Босфор, проект идеального города, более прекрасного, чем у Корбюзье и Нимейера, и оставил такую запись в своей последней тетради: «Мне казалось, что я учусь жить. Но я учился умирать».

Бег времени — вот что оказывается самым главным в жизни, вопреки нашим беспечным иллюзиям считать, что все еще впереди.

Николай Иванович Кормашов, еще в молодости, из-за болезни позвоночника, приговоренный эскулапами к полной неподвижности, не только исцелил себя сам, но и жестко лишил себя блажи жить в плену иллюзий. С тех пор каждый день, дарованный ему судьбой, воспринимает как предопределение Божье, стремится во что бы то ни стало наполнить его содержанием и остановить каждое прекрасное мгновенье.

Это впечатление, возникшее в первые минуты знакомства с экспозицией, затем лишь усилилось и укрепилось.

Тесный подвальчик галереи, заполненный зрителями, как выяснилось, не слишком располагал к уютной беседе за чашкой обещанного кофе. Здесь все жаждали общения с художником, хотели пожать ему руку, поблагодарить. Так что пришлось нам вести разговор, что называется, наедине со всеми.

«Мой дом — моя не крепость». Столь ёмкое название выставки требовало уточнения.

Н.Кормашов. Портрет работы И.Брежской. Живопись.1967.

— Нет, нет, — сказал Николай Иванович. — Здесь все на своих местах. И частица « не» — тоже. Возможно, на взгляд пишущего человека звучит не очень. Зато передает самую суть. Ведь в наше время ни ваш дом, ни мой — вот эти простые крестьянские избы, от крылечка до крыши, построенные моими руками, открыт не только для друзей и всех порядочных людей. Он открыт и для нелюдей, и для подонков, которые ждут, когда я с семьей уеду отсюда на зиму в город, чтобы устроить здесь поистине сатанинский погром. Выламывают двери, громят окна, разбивают и загаживают все, что только можно загадить. Зачем? Для чего?

— Наверное, ищут, чем поживиться... Сейчас власть имущие все чаще говорят о политическом терроризме, о том, как с ним бороться. И не замечают бытового. Но ведь бытовой терроризм, заставляющий голодных и униженных бить, грабить, убивать, разве менее опасен?..
— Пожалуй, даже еще более. Потому что каждый: и правый, и виноватый — в любой момент может стать жертвой...

В экспозиции всего 14 работ. В сущности, с одним и тем же сюжетом: под огромным куполом неба три скромные деревянные постройки на зеленой поляне, окруженной задумчивым лесом. Дом художника в Печорах. В разных ракурсах, при разном состоянии природы, света, цвета, в разные дни одного лета.

Казалось бы, что может быть проще для живописца, чем написать портрет своего дома? Изобразил его «анфас», в «профиль». И готово. Для посредственности.

Для Николая Кормашова в этом мотиве заключено нечто сакральное, общечеловеческое. И одновременно — глубоко личностное, почти интимное. Пожалуй, никогда еще, за исключением ранних натюрмортов и таких его известных картин, как «Трапеза», «Сенокос», «Люди новой деревни», «Хлеб», «Весна зеленая» и некоторых других, он не был столь близок к поистине исповедальному отношению к изображаемому мотиву.

Есть факты, из которых вырастает человек. И есть другие факты, из которых вырастает его творчество.

— Николай Иванович, как мы начнем наш разговор? С начала? Или с конца? — спрашиваю художника.
— А почему бы не начать сначала? — лукаво улыбается он, скользнув фиксирующим взглядом по циферблату ручных часов.
— Мы знакомы с вами, кажется, уже около четверти века...
— Ну, уж, тогда давайте уточним — больше 30 лет...
— Неужели? Впрочем, к чему эта археология! Мы знакомы с тех прекрасных времен, когда я, юная студентка, пришла к вам в мастерскую с фотокорреспондентом Д.Пранцем, чтобы сделать снимки и собрать материал для своей преддипломной работы. «Портрет в живописи Н.Кормашова», к слову, вызвавший большой интерес в среде искусствоведов. Ведь вы считались тогда авангардистом и смутьяном.
— Да, то было удивительное время. Постхрущевской оттепели. Дерзких экспериментов «сердитых молодых людей», как называла наше поколение партийная критика. Торжества «сурового стиля». Запретов. «Бульдозерных» выставок. И контроля со стороны...
— И райкомовских тёток? Но ведь, наряду с тётками, страхами и «бульдозерными выставками», в Москве, в грандиозных залах Манежа устраивались ежегодные всесоюзные экспозиции творчества молодых живописцев, графиков, скульпторов, тех самых «молодых и сердитых» из всех союзных республик, многие из которых так же, как и вы, просыпались знаменитыми буквально после первого же участия в них.
— Действительно, так совпало, что я получил бронзовую медаль, т.е. занял третье место на первой в моей жизни всесоюзной выставке, посвященной Международному фестивалю молодежи и студентов, где экспонировалась моя «Кихнуская девушка». Это было в 1957 году, после чего я был принят в Союз художников Эстонии, что считалось событием невероятной значимости, признания, ответственности. В отличие от дней сегодняшних, когда все, кроме самых ленивых, становятся членами каких-то союзов, объединений, правлений и т.д. и т.п.
— Тут ведь важен еще и вот какой нюанс. Те всесоюзные выставки были событием огромной важности не только в культурной жизни страны, привлекали весь художественный бомонд — критиков, искусствоведов, творческую элиту — из зарубежья, но и толпы студентов, толпы ценителей всех возрастов, которые были «покорны» любви к изобразительному искусству. И выстаивали в многочасовых очередях, чтобы попасть в зрительный зал и чувствовать себя счастливчиками... Не забавно ли, что для очернителей недавнего прошлого притчей во языцех стали очереди за колбасой. Но почему-то никто не вспоминает очереди в театры, на вечера поэзии, в концертные залы. То есть очереди за красотой, за эстетическим наслаждением. А ведь литературный, театральный, выставочный бум, очереди в музеи — чисто советское явление, как я убедилась, побывав во многих странах и в таких знаменитых художественных сокровищницах мира, как Уффици, Прадо, Лувр, музеи Ватикана и многих других. Нигде в мире нет и не было такой тяги к духовному и прекрасному, как в той стране, что называлась СССР.
— Об этом сегодня можно лишь сожалеть.

Есть много, о чем мы обречены сожалеть до конца своих дней. И, к счастью, еще осталось то, чем мы можем гордиться.

Николай Кормашов, русский классик в эстонском изобразительном искусстве, родился на древней муромской земле, возможно, у той самой «муромской дорожки», где, как поется в песне, «стояли три сосны». Его отец, народный умелец, мог делать все: был плотником, печником, балалаечником. И эта наследная генетическая привычка передалась и сыну.

— Я ведь тоже всю жизнь как мастеровой занимаюсь всем, что понадобится. Могу быть и каменщиком, и плотником, и печником, и столяром. Берусь за любую работу.

Эта готовность браться за любое дело, возможно, и принесла бы сыну плотника славу муромского «левши». Да не в том было его предназначение.

Он родился с иконой в руках. Ему было года два, когда мать принесла его в деревенскую церковь во имя Флора и Лавра.

— Помню очень отчетливо, — говорит Николай Иванович, — как во время долгой службы я вдруг встрепенулся на руках у матери, словно от удара молнии, увидев дивный, ни с чем не сравнимый свет. Этот свет, как понял много позже, шел от росписи западной стены, где был изображен «Страшный суд» с летящими и трубящими Ангелами.

Именно этот свет, исходящий от Ангелов, это потрясение красотой искусства и определили, в конечном итоге, судьбу деревенского мальчишки.

Окончив Ивановское художественное училище, он поехал в Москву — продолжать учебу в Суриковском институте. Но слишком шумной показалась столица. И он решил махнуть в город на Неве — поступать в Репинский институт. Только вот с наличностью было туговато. На вокзале выяснилось, что денег на билет до Ленинграда не хватает, домой — тоже. Их оказалось ровно столько, чтобы добраться до Таллина, чей художественный институт был тогда хорошо известен в Союзе.

Добрался. Подал документы. Узнал, что конкурс на отделение живописи — 30 желающих на место, а мест — всего два... Что делать? Не опускать же руки по столь прозаичному поводу, когда везде — конкурсы, все рвутся учиться, кем-то быть, кем-то стать. И дерзко устремляются к цели.

— Сейчас это кажется далёким сном, — говорит Николай Иванович. — Получил койку в общежитии. Денег — хоть шаром покати. Так я оказался в Эстонии. Конечно, была растерянность: с чего начать? Весь день бегал по городу — искал работу. А ночью пошел разгружать вагоны, таскать мешки в грузовом порту. Трудился до седьмого пота, умудрялся готовиться к экзаменам, несмотря на усталость.
— И таким образом зарабатывали себе на «комплексный обед», помните, был такой набор за 35 копеек в студенческой столовке — полсупа, котлета с картофельным пюре и чай?
— Как не помнить? Вполне приличный был обед, особенно если заказать сразу два... Но это была немыслимая роскошь. Приходилось экономить, ведь заработать-то надо было и на «комплексный обед», и на обратный билет, учитывая ситуацию. Но мне повезло.

Ему повезло не только поступить в институт, но и встретить там свою судьбу — голубоглазую студентку Лууле, ставшую затем его женой и замечательной художницей, керамика которой задает тон в национальном искусстве. Лууле и Николай вскоре создали первый в Союзе художников Эстонии творческий дуэт, родили талантливых сыновей — Андрея и Ореста, — идущих по стопам отца, а сыновья, в свою очередь, женившись на эстонских девушках, родили им прелестных внуков.

Так Николай Кормашов пустил русские корни в эстонской земле, вырастил здесь свое родовое древо. И как истинно русский человек, опираясь на свои истоки, нашел здесь свою духовно-нравственную опору. Еще задолго «до поветрия» в его работах обнаружилась некая перекличка с древнерусской иконой, ставшая со временем все более явно выраженной. Он не то чтобы следовал установке Фалька «довести лицо до лика», но, программно используя чисто иконный принцип «предстояния», он осознанно «сводил к лику» лица своих героев. В отличие от «семидесятников» с их упоением всевозможными течениями прошлого, Кормашов и принял «за свою» одну-единственную традицию — традицию древнерусской живописи.

Любой опыт должен быть оплачен. Потратив много лет, пережив множество сложных периодов в поисках своего стиля, своей темы, своего места в эстонском изобразительном искусстве, потратив много сил в поисках ответов на глубинные для него вопросы: Кто я? Кто мы? Зачем мы здесь? Что связывает людей друг с другом? («Демонстрация из детства», «Люди новой деревни», «Моя Эстония», «Сыновья», «Концепция»), он нашел себя в древнерусской иконе. И, словно мифический Прометей, перенес ее божественный свет в свою жизнь, в свое творчество.

С тех пор все стало на свои места. Николай Иванович Кормашов, русский в Эстонии, с достоинством несет свой крест.

— Вы не жалеете о том, что не состоялось?
— Считаю свою жизнь оправданной, — светлеет он лицом, — уже хотя бы потому, что какой-то образ русской национальной культуры представлен мною в Эстонии. Ведь русская культура имеет такие истоки, каких просто нет и не может быть в мире. И еще: я счастлив, что благодаря и моим усилиям в Эстонии создан уникальный музей икон.
— Что такое для вас икона?
— Икона — канон в жизни каждого художника. Все началось оттуда. Сейчас в музее Михкеля выставлена икона Николы Можайского — начала XVI века. Это образец всех видов живописи, существовавших в мире, начиная с момента рождения иконы: прекрасный колоризм Матисса, совершенный поп-арт Вазарелли... Там можно найти все дифференцированные системы современной живописи. Но они сокрыты. Их надо уметь увидеть, как и все прекрасное на земле.

Знаток и продолжатель традиций русских иконных дел мастеров, он основал здесь школу реставрации и увлек этим своих сыновей. Пожалуй, самой грандиозной его работой стала реставрация самого древнего в Эстонии Иоанно-Петровского иконостаса в древнейшей православной церкви, воздвигнутой в XV веке жившим в этих местах русским купечеством и названной в честь покровителя купцов и путешественников Николая Чудотворца. История этой церкви, невидимыми нитями связанная с первым православным храмом, построенном в Эстонии еще в XI веке Ярославом Мудрым, — тема увлекательнейшая, почти детективная. Не случайно же Николай Иванович называет свое участие в реставрации ее икон — не иначе, как третьим в своей судьбе предопределением Божьим.

— Предлагаю перенести разговор о реставрации на следующий раз. Поверьте, он стоит того, однако, будет непонятен, если опустить встречу с отцом Алипuем.

Действительно, иначе как предопределением не назовешь то внезапное решение, принятое художником еще в начале творческого пути, вдруг, ни с того ни с сего, в зимнюю стужу отправиться в Печорский монастырь, чтобы полюбоваться его святынями. Уже перед возвращением в Таллин, очарованный одной из башен, он решил сделать ее набросок. Было холодно. Вечерело. Продрогнув до костей, он собрался уходить, как — опять же — вдруг за его спиной остановился человек с живописной бородой и в черном подряснике.

— Бог в помощь, — сказал этот человек. — Интересно работаете. Как закончите, загляните ко мне на чай. Вон там — мой дом. Я архимандрит Алипий.

Встреча оказалась поистине знаменательной. Не случайно же русские несторы-летописцы, начиная историю государства, задавались вопросом: откуда есть пошла... Эта встреча привела молодого живописца к Храму, определила его мировоззрение, принципы, образ жизни, да, в сущности, и место на земле. С помощью отца Алипия он купил себе дом в Печорах, в двух километрах от монастыря, дом, о котором мечтал. И с тех самых пор — вот уже 38 лет — живет там летними месяцами в тихой долине, окруженной елями и соснами, на берегу серебристой речки, и не расстается с этими местами, считая их святыми.

Духовное влияние отца Алипия способствовало самому главному увлечению его жизни — собирательству икон и предметов народной старины, о которой поэт сказал: «Там русский дух. Там Русью пахнет». Увлечение оказалось столь плодотворным, что сегодня уникальная коллекция икон Н.Кормашова, внесенная в каталоги, вызывает не менее почтительный интерес специалистов и ближнего, и дальнего зарубежья, чем его живопись.

Н.Кормашов — давно сформировавшийся мастер, знающий свой путь, свою истину и конечную цель. Его работы находятся в музеях частных коллекций многих городов и стран. И существуют уже сами по себе как некая эстетическая субстанция, обладающая собственным магнетизмом.

«Мой дом — моя не крепость». Сам автор не называет эту выставку юбилейной, считая таковой, скорее, большую семейную экспозицию, путешествующую по Эстонии, где представлено творчество четырех художников династии Кормашовых: отца, матери, двух сыновей — Андрея и Ореста, а также невестки Яны. Тем не менее, зритель, вовлеченный в мир его картин, воспринимает ее как некий универсум, созданный художником, и как подведение выстраданных им итоговых размышлений. О прожитой жизни. О человеке и человечестве. О быте и бытие. Об отношении к тому, что есть, что было. И что мы оставляем после себя на земле.

Дом для него — не только корневая система и колыбель человека. Это часть его мировоззрения, связь поколений. Связь времен. Гимн жизни и природе.

Великолепный колорист, впитавший в себя квинтэссенцию древнерусской иконописи, он завораживает нас гармонией цвета и света, теплом и уютом, исходящим от простых крестьянских бревенчатых изб, вовлекая в пространство своих сюжетов, где из пассивных созерцателей мы невольно превращаемся в действующих лиц. И вместе с художником испытываем щемящее чувство благодарности и к этим деревянным постройкам, и к каждому мигу, подаренному нам этим «лучшим из миров» с его былинками, травинками, изумрудной поляной, синим небом, сказочным лесом; глиняным кувшинам, стоящим на деревянной скамеечке. Ко всему тому, что любовно сотворено руками человека в поте лица его и что щедро подарено нам природой. Но остается совершенно беспомощным, бессильным перед злом, ненавистью и агрессией.

Хрупкая беззащитность жизни — вот главная тревога художника. Гармония мира и человека — вот для него конечная цель.

> В начало страницы <