Александр Урис

Витька

Оставаться долгие годы молодым, думаю, мечта каждого. Не зря женщины стараются любыми способами омолодиться и тщательно скрывают свой истинный возраст, а мужчины стыдятся лысины и бреют лицо.

Но про Витьку все соседи почему-то говорили обратное: «Уж за пятьдесят, а его, как мальчишку, все Витькой зовут. Алкоголик, чего с него взять».

Витька действительно был алкоголиком, и, должно быть, поэтому странное продление его молодости в этом обращении к нему не иначе как Витька, Витек не вызывало ни в ком ни черной, ни белой зависти.

Он был нашим соседом по комнате в общежитии гостиничного типа в те времена, о которых, вспоминая, люди говорят не иначе, как «воспоминания о будущем». Соседи всегда удивлялись тому, что, работая в одном из строительных трестов, он чуть ли не всю рабочую неделю околачивался дома или возле магазина.

— Нечего тут удивляться, — просветил всех опытный в жизни, хоть и молодой здоровячок, устроившийся рубщиком мяса в один из продторгов, по фамилии Козлов. — Вы думаете, чего его держат, когда он на работе только в день получки появляется? А ему начальник ведь только половину тарифа отдает, а вторую — себе в карман. Оба довольны.

Витька действительно должен был быть довольным такой жизнью, если бы не одно маленькое «но». Этой его урезанной на пятьдесят процентов получки хватало только на один-два дня, так как в этот день к нему, словно мухи на мед, слетались собутыльники обоих полов и различных возрастов. Веселье с песнями и плясками шло, как обычно, до самого утра, независимо от дня недели, так как его компания не признавала не только старение, но и обыкновенный советский календарь с четким распорядком рабочих и выходных дней.

Однако «но» печалило его больше всего потому, что петь и плясать в своей комнатушке ему хотелось не день-два, а почаще. Деньги же уплывали мгновенно, и приходилось остальное время прозябать, в хмуром настроении перебиваясь на бормотухе и занимая у всех деньги. В самые напряженные моменты месяца, перед зарплатой, он сдавал накопленную тару, и это было для него пыткой, издевательством над собой. Сдавать бутылки он стеснялся, предпочитая в хорошие дни выбрасывать их за окно или великодушно выставлять за дверью для уборщицы. А если он стеснялся даже сдавать бутылки, используя для этого такое время дня, когда можно встретить как можно меньше знакомых, то о компании на помойках речи не могло даже и быть.

Как-то в один из ясных солнечных дней я застал его копающимся в помойке возле дома. Он был хмур и сосредоточен настолько, что даже не замечал, что его заприметили знакомые. Я прошел мимо, не показав виду, что увидел его. Но, возвращаясь через полчаса, я застал его все там же, около помоек, тыкающим палкой в отбросы. Не выдержав, полюбопытствовал: «Привет, Витька, чего ты там ищешь?» Но он не ответил и продолжал копаться дальше. Только через два дня знающий жизнь Козлов объяснил всем Витькино поведение. Оказывается, перед получкой, пробираясь тайком от посторонних глаз с двумя авоськами пустых бутылок, Витька нечаянно наткнулся на Козлова, который бюллетенил первый день и поэтому был не на работе. В оправдание своей ходки с «хрусталем» он пожаловался Козлову, что ему не удается сохранять получку более одного-двух дней. На что опытный в жизни Козлов посоветовал ему прятать часть получки до прихода собутыльников.

Когда же наступил день зарплаты и к вечеру у него в девятиметровке уже гуляла веселая компания, Витек во хмелю вспомнил козловский совет и ошалело начал придумывать, как незаметно от других переложить часть получки в укромное место. Думать было трудно, ибо компания то и дело требовала подпевать ей хотя бы припев и он затягивал со всеми: «Листья же-елтые над гор-родом кружатся...», — временно забывая о наставлении мудрого Козлова. А так как песни не прекращались, то сменяя одна другую, то «заедаясь» по полчаса на каком-нибудь куплете вроде «Несе Галя воду...», то Витьку надоело раздваиваться. Он решил задачу гениально просто — не скрываясь от посторонних взглядов, сунул заранее сложенные в квадратик несколько червонцев в пустой спичечный коробок. Обрадованный своей сообразительностью, он пустился в пляс с какой-то бабенкой, визгливо выкрикивающей слова своей песни: «Жил да был черный кот за углом...», — в то время как все другие со слезами на глазах пели песню из кинофильма «Белорусский вокзал» с такими словами: «...нас ждет огонь смертельный, и все ж бессилен он, сомненья прочь...»

Потом уже плакала эта бабенка, а плясали другие, потом все, перебивая друг друга, о чем-то спорили и курили, давя окурки в тарелки с остатками салата «тервис», то бишь по-эстонски «здоровье». Витек тоже хотел курить и искал спички, перебирая один за другим валявшиеся тут и там пустые коробки. Тряся над ухом очередной коробок, с незажженной «примой» в углу рта он врывался то в один, то в другой спор и, чертыхаясь, выкидывал коробки, в которых не шумели спички. Пустой коробок со сложенными червонцами не издавал звуков и улетел то ли в окно, то ли в помойное ведро. Вот поэтому-то на второй день, когда деньги для продолжения пьянки закончились, Витька и оказался на помойке.

Однажды ранним летним утром ко мне постучали. На пороге стоял Витек. Маленький ростом, щуплый, в завязанной на животе узлом клетчатой рубахе, браво поздоровался, сразу обнаруживая, что он уже с утра чего-то принял, и сообщил, что у него сквозняком захлопнулась дверь, пока он выходил в общий коридор курить. А ключи остались внутри.

— Слышь, пусти к тебе, я по стенке через твое окно перелезу. У меня тоже окно открыто.
— Витя, тут высоко, четвертый этаж, да и расстояние между окнами порядочное. Вдруг упадешь.
— Плевать. Замок-то ломать не хочется, — ответил Витька и, как завороженный, отстранив меня рукой, ринулся открывать мое окно. Это «плевать» напомнило мне эпизод из фильма «Фантомас разбушевался», когда комиссар Жюв с таким же «плевать» без парашюта в азарте погони полез на крыло летящего самолета и, конечно же, упал.
— Давай я тебя хоть привяжу чем-нибудь, — предложил я.
— Плевать. Ботинки посторожи.

Он разулся, залез на подоконник, встал во весь рост и как-то хитро стал распластываться вдоль стены между окнами снаружи дома, держась только одной правой рукой об оконный выступ и опираясь правой ногой. Я волновался и не вмешивался. Наконец его нога дотянулась до своего подоконника, а рука ухватилась за выступ. С минуту он простоял буквой «икс» между двумя окнами четвертого этажа, привлекая внимание прохожих, а потом, сменив центр тяжести, переместился на свое окно, встал на подоконник и впрыгнул в свою комнату... Через несколько секунд раздался звонок, на пороге вновь стоял он, радостный и возбужденный.

— Ну, спасибо, выручил. Я ж к Козлову стучался, так он не пустил: наверное, с бабой там, а? Как ты думаешь? Ну, спасибо, дай краба.
— Может, пойдем ко мне? Хряпнем чуток, все ж помог, — пригласил он жестом к своей двери, которая в тот момент у нас на глазах вновь захлопнулась от сквозняка.

С работы его все же уволили. Потому что уволили или куда-то перевели его начальника, о чем сообщил умный Козлов перед своим переездом в новую кооперативную квартиру. С деньгами у Витька стало совсем туго, но он не отчаивался и в такой ситуации нашел себе применение. Помимо работы ночным сторожем он стал спасателем.

Это было уже то время, когда винные отделы стали открываться в 11 часов и милиция совершала облавы на алкоголиков и тунеядцев, стаями дежуривших возле магазинов в ожидании открытия отдела. Перед магазином то тут, то там собирались трио, квартеты, звездочки алкоголиков и пьяниц и проводили разборки утренних газетных и теленовостей. Иногда возникали споры из-за несовпадения мнений по поводу событий в Гондурасе или последнего выступления Аллы Пугачевой. В пылу таких встреч дискуссии затягивались и уже проходили не на сухую, поэтому возникала опасность быть застигнутым врасплох нарядом милиции и угодить в «упаковку». В такие моменты все бросались врассыпную, как перепелки, а для Витьки наступала сольная роль спасателя, в которую входили противоположные действия. Он брал огонь на себя тем, что бегал между милицией и в конце концов давал им себя поймать, гоняться за другими им не очень-то хотелось.

Из милиции его отпускали быстро, лишь только участковый видел, кого ему привели.

— Гоните его в шею! Чего с него возьмешь!

К вечеру он уже стоял в компании спасенных им собутыльников и плел им с три короба о своих злоключениях, о блюстителе порядка, за что следовало обильное угощенье.

> В начало страницы <