Александр Урис

Милые
(Из цикла «Лавка»)

В лавку этот бомж заходил часто. Почти каждый день. Вообще-то я не верил, что он — Бомж Настоящий. Возможно, не верил из-за очков, которые он носил и которые своей золочёной современной оправой придавали его загорелому, покрытому достаточно аккуратной седой бородой, лицу вид более-менее устроенного человека. То, что он носил тряпьё из гуманитарки, тоже ещё ни о чём не говорило — в такой одежде ныне ходит больше половины жителей Эстонии. Палка? Так это, чтобы копаться в мусоре не руками, а также заодно отбиться в случае чего от конкурентов или хулиганов. Помойки? Это тоже можно обьяснить. Мир разбился на богатых и бедных. Последних, конечно же, подавляющее большинство, и пользоваться «услугами» помоек постепенно стало незазорно для многих пенсионеров и даже молодых семей. Богатым тоже плюс: оставляя что-то из своих излишков рядом с помойками, они, может быть, ощущают себя благодетелями. Так что этот старик вполне мог и не быть Настоящим Бомжем. Да и поведение его в лавке сильно отличалось от поведения остальных «прохожан» подобного класса. Он был увереннее, твёрже остальных, знал цену вещам и был достаточно горд. Возможно, «Плюшкин», подумалось во время его очередного визита. Эта догадка даже чуть насторожила — от жадных в лавке одни неприятности.

— Возьмёте кипятильник? — спросил он в тот день и вытащил из замусоленного кармана кожаной куртки хоть и смятую, но новую коробочку с тайваньским кипятильником. — Не волнуйтесь, он не краденый. Себе купил позавчера. В бомжатник. А то ни чая, ни просто воды не вскипятить. А там — НЕ ПОЛОЖЕНО! Ни радио, ни кипятильника — НИЧЕГО. Ночлежка. Переночевал и уходи. Думал, самому понадобится, а теперь нет. Теперь он мне незачем...
— В ночлежке, значит, живёте? И много там народа? — поинтересовался я.
— Хватает. Ну, возьмёте? Дёшево...
— Возьму.
— Спасибо, — успокоился он. — Мне же много не надо. А вообще-то..., — он оглядел лавку. — Я к вам скоро зайду. Кое-что хочу у вас приобрести. Телевизор этот старый за девяносто крон, он у вас показывает?
— Показывает, но плохо. Старый ведь. Поэтому и стоит не дорого...
— Это ничего. Лишь бы хоть что-то. А этот магнитофон с колонками? Его тоже хочу...
— Так вы же сказали, что в «бомжатнике» ничего нельзя?
— В «бомжатнике» нельзя. Правильно. Но моей вот комнату в общаге должны вскорости выделить. Так туда. Она ж глупая у меня — девять лет без документов... Вот у меня паспорт хоть есть. Всегда с собой ношу. — Он достал из внутреннего кармана куртки синий документ и закопченной рукой протянул его мне. — Можете посмотреть.

Я открыл паспорт из любопытства узнать, сколько ж ему лет. Оказалось, пятьдесят три. — А это что за фамилия такая у вас? — прочитал я вслух. — Сталбот?
— Сталбот. Шведская. Я ж швед. Паспорт храню, не теряю. Мне же пособие по нему дают. Социальное. Пятьсот крон. — Старик хитро улыбается. — Ни за что.
— Пятьсот крон. Даже пособие на бирже и то — меньше. — Соглашаюсь с ним я.
— Я своей-то и говорю, мол, делай документы, будешь тоже получать. Жалко ж её. Ни документов, ни дома вот уже девять лет. Пропадёт она без меня. Вот когда получит комнату в общаге, телевизор здесь ей куплю в комнату, в подарок. Дай ещё кой-чего присмотрю, для дома.

Распрощались. В конце недели он вновь появился, принеся какие-то пассатижи с отвёрткой.

— Я, наверное, уже надоел? Возьмете? Со своей только что поругались, вот и зашёл...
— Что, значит, конец мечте о комнате в общаге, о доме? — Пожалел я старика. — Теперь всё? Опять в «бомжатник»?
— Нет, что вы!
— Так вы же поругались.
— Милые ругаются — только тешатся, — засмеялся он. — Напилась и начала со мной ругаться. Это пройдёт. А телевизор я обязательно ей приобрету. Что поругались — это ничего, бывает, милые не ругаются...

Дверь в лавку заскрипела и осторожно отворилась. В её проеме показалась сморщенная прокопчённая голова старухи с круглым, каким-то инопланетно-морщинистым лицом и острым крючковатым носом. Глаза — черные бусинки, но, кажется, добрые.

— Ты долго ещё? — проскрипела голова старику Сталботу.
— А вот и она, моя, — Потупившись, словно школьник, представил он вошедшую. — Зайди, зайди.

Милая зашла в лавку и поздоровалась со мной. Как на случай по радио разносился новый шлягер — «Ну что ж ты страшная такая, ты такая страшная? Ты не накрашенная страшная и накрашенная!» Я сделал радио потише, а старик ласково притянул к себе свою «милую», которая, кажется, «оттаяла».

— Дадите пятнадцать крон? — попросил он, словно сын у отца, благословения на свадьбу. Ну как не дать после такой сцены? Пятнадцать крон стоила бутылка самогонки.
— Возьмите, — протянул я им деньги.

Они тепло переглянулись и как-то сконфуженно-виновато заспешили к выходу, где остановились и, поблагодарив полупоклоном, скрылись за дверью.

> В начало страницы <