Лев Веселов

Судьба
(отрывок из автобиографической повести «Своим курсом»)

...Я по распоряжению капитана занимался корректурой карт и нес вахту на мостике, уделяя особое внимание работе с буксирным тросом и управлению буксирной лебедкой. За эти несколько дней капитан предстал передо мной совершенно в ином свете. На судне, да и в Калининградcком порту его считали человеком жестким, грубым и невыносимым. Отчаянный матерщинник, но с юмором, он мог выругаться в присутствии женщин, к которым относился, на первый взгляд, без должного уважения, однако во время последней стоянки в порту я убедился, что это не так. Капитан пригласил меня пойти в гости к своим знакомым. Я, разумеется, согласился, думая, что мы идем в семью его друга или коллеги. Когда двери гостеприимно распахнулись, я увидел среди встречающих только женщин, того же возраста, что капитан. Приветствовали они его шумно, с неподдельной радостью, из чего можно было заключить, что их связывает долгая и тесная дружба. Две женщины были похожи друг на друга как две капли воды, они-то и были хозяйками дома. Оказалось, со всеми присутствующими капитана связывала не только дружба в трудные годы войны, некоторым из них он был обязан жизнью. Одна из близнецов оказалась бывшим начальником госпиталя, в котором неоднократно побывал капитан.

— Вот смотри, юноша, — сказал он мне с гордостью. — Этот человек дважды возвращал меня с того света. Она для меня не меньше, чем дева Мария для папы римского. До последних своих дней я не перестану благодарить ее.

Маша, так звали эту женщину, махнула рукой.

— Не слушайте этого старого краба. Я тут не при чем. Это он у нас такой живучий. Я уже и не помню, сколько раз зашивала его. Ну, думаю, все, отпрыгался наш морской козлик, а полгода пройдет — опять его ко мне везут. Был он не то чтобы дурной, а уж больно лихой, первым лез туда, куда не надо.
— Это ты, Маша, зря говоришь. Молодой человек еще черт знает что подумает, а я ведь сама святость.
— Ну, насчет святого это ты загнул, но охальником ты никогда не был, безрассудство в тебе било через край, разве не так? Кто у немцев в Виндаве катер увел из-под носа? Кто английский эсминец у Рюгена атаковал? А кто в сорок втором два месяца по Кенигсбергу в мундире эсэсовского подводника шастал?
— Ну, ладно, ладно. Ты сейчас всю мою биографию расскажешь. Сегодня речь о тебе и твоих подругах. Я вот с опозданием, не по своей вине, пришел поздравить вас, моих боевых подруг, с Днем Победы, поговорить за жизнь, как говорят в Одессе, в которой прошло мое счастливое детство.

Последние слова капитана были для меня неожиданными, на судне никто ни разу об этом не обмолвился. В этот вечер из воспоминаний я узнал о капитане очень много нового, о чем на судне ничего не знали. Две из присутствующих женщин были в годы войны военными врачами, несколько медсестрами и две — скромные и молчаливые женщины — офицерами разведки, одна из них, по имени Лиза, все годы войны оставалась в этом городе. Через нее и передавал сведения капитан, когда в сорок втором «шастал» по Кенигсбергу. В тот вечер я узнал, что наш капитан начал войну в морской пехоте, командиром катера, проводившим операции в тылу врага. К тому времени старший помошник одного из судов, он уже отлично знал всю Балтику и был призван в морскую разведку благодаря отличному знанию немецкого языка, который хорошо знал еще в детстве, от матери и общения с немецкими колонистами, проживавшими в Одессе. Первый раз попал в госпиталь при прямом попадании в катер. Когда его привезли к Марии, она боялась, по ее словам, что «с ним не все части его тела».

— Самая главная была на месте, — уточнил капитан.
— Самую главную пришлось немного реставрировать во второй раз, когда ты наступил на мину.
— Не я, ей Богу, не я. Наступил идущий сзади радист. У него, бедняги, все время очки запотевали. Радиостанция с аккумулятором тяжелая была, потел он с непривычки.
— Не перебивай, а то забуду, что было в третий раз.
— В третий раз он тебе маленький снарядик неразорвавшийся приволок, пардон, в заднице, — сказала ее сестра.
— Не я принес, меня принесли. Ты сама пробовала с таким подарочком идти? Страшно все же, честно говорю.
— Да, по твоему виду тогда это было заметно.
— А я и не скрываю. Больше всего боялся пукнуть. Мы тогда неделю по тылам гуляли и в первый раз на немецкую кухню набрели. Повар их, как специально к этому случаю, приготовил гороховый суп и эрбсебрай, кашку, значит, такую же. Можешь себе представить, как я вытерпел.
— Ты лучше представь, как я вытерпела, пока этот снаряд у тебя вырезала. Противогаз, правда, не надевала, а вот уши заткнула. А ты меня даже не поблагодарил, как всегда, сбежал раньше времени.
— Так я же знал, что к тебе вернусь. Мне без тебя никак не обойтись, — капитан обнял ее и поцеловал в щеку.
— Вот так, как всегда, целовал меня, а женился на Розе. Я из-за него таким знатным женихам отказала. А он мне оставил только поцелуи да обещания.
Капитан искренне возмутился,
— Я жениться никому не обещал, а обещание вернуться выполнял и выполняю. Вот, видишь, я опять с вами. Куда ж я без вас. Жизнь моя из трех частей состоит. Первая — детство, беззаботное, счастливое, полное солнца, моря. Вторая — война. Время жестокое, но настоящее, с настоящими делами, с настоящими друзьями. Мне кажется, что я был рожден для этого настоящего мужского дела. Я бы, пожалуй, на всю оставшуюся жизнь военным остался, да меня никто и не спросил после войны, чего я хочу. Я ведь на войне по призванию был, не по должности. Вот теперь в третьей жизни я как буй болтаюсь, вроде бы и при деле, а скучно и без толку. Ногу потерял, черт с ним, это плата за войну. А вот за что остальное? Сама знаешь, Маша, детей так и нет, говорят, Господь не дал. Дома хуже, чем на судне. В море хоть не один, на судне всегда кто-то рядом есть и, как на фронте, готовы друг за друга постоять. Вот взять хотя бы этого пацана. Я бы такого сына иметь хотел. Он войну помнит и никогда не забудет, она у него в многодетном роду, считай, всех забрала, оставив продолжателем рода. Ему жизнь, как нам на фронте, по пустякам разменивать нельзя. И путь он выбрал, я вам скажу, не легкий. Он это со временем поймет, хотя я думаю, такой, как он, не отступит.

Я не ожидал такой похвалы и покраснел.

— Не красней, как красная девка, — продолжал капитан. — Краснеть человек должен только от стыда, а тебе пока краснеть не за что. Уж если тебя мои мужики приняли, значит, есть за что тебя уважать.
— Это ты его сам в краску ввел, да еще в женской компании. Все придет в свое время. Я вот думаю, им легче тоже не будет. На их долю достанется своих войн, это мы сейчас расслабились и думаем, что войны закончились. Нет, не закончились, нам этого только хочется. Десять лет с небольшим прошло, а мы уже забываем главный ужас войны — смерть человека. Вот говорят о доблести, о геройстве, о победах. А ради чего мы побеждали? Ради жизни. Жизнь человека священна. Что-то не вижу я святого к ней отношения. За пять лет положили более двадцати миллионов и сделали атомную бомбу, которая одна может отправить на тот свет миллион невинных. И ради этой цели затратили столько денег, что не хватает на инвалидов прошлой войны. Да лучше бы потратили эти деньги на борьбу с болезнями, на жилье, на детей, на будущее, наконец. Вон, Света одна вытащила из-под обстрела не одну сотню раненых, а живет в бывшей немецкой конюшне. Двойняшек своих потеряла, потому что в роддоме холодно и не было денег на пенициллин. Таня, военная хирургическая сестра высшей квалификации, вынуждена таскать кирпичи и жить в общежитии вместе с шабашниками, чтобы ее только поставили в очередь на квартиру. Кто остался жить в Калининграде? Те, у кого ничего и никого не осталось. И едут сюда такие же. А что делается для них? Ничего. По требованию международной общественности и тех, кто разрушил город до основания, пленных немцев по домам отпустили, а мы теперь за них пупок должны рвать. Я бы, пока город заново не отстроили, ни за что не отпустила бы. Если уж решили, что эта земля наша, значит о ней и о людях, которые здесь живут, заботиться надо. А сейчас это просто база военных, казарма, да и на ту смотрят, как на временную. А у меня времени не остается, и я хочу пожить в настоящем доме, где все счастливы, с детьми и внуками. А у нас получилось на семь баб только у одной дети, хотя мужиков у каждой было — не сосчитать. Это второе и не менее страшное лицо войны. Вот он моряком станет, встретит свою любовь, женится, а где жить будет? Где его дом, какой был у его деда? Ты видел, в каких домах здесь немцы жили? Мой знакомый генерал занимает двухэтажный особняк, в котором жил хирург, такой же, как я, рядом в доме железнодорожного машиниста живет полковник, отсидевший всю войну в тылу. Что ты можешь сказать своему моряку? Разве хватит у него денег хотя бы на небольшой дом или приличную квартиру?! За что мы воевали, я теперь уже и не знаю. Все гордятся нашими победами, а мне стыдно за наши беды. Стыдно за то, что уйдем мы, так и не дав нашим детям ничего, кроме надежды. А надеждой долго сыт не будешь. Я с восемнадцатого года живу с надеждой на хорошую жизнь. Наши дети так долго ждать не будут, дай Бог, чтобы не забыли о наших победах, а уж гордиться они ими вряд ли будут, сели хорошей жизни так и не будет.

— Что-то ты, Машенька, сегодня не в духе, такие страсти наговорила, что за такое, гляди, визу мне завяжут. Чем же молодые хуже нас? Они нашей крови и детей своих воспитают не хуже. Дети должны быть лучше нас, иначе природой не предусмотрено. А ты, наш доктор, наверное, устала, отправить тебя надо в санаторий к солнышку.

Капитан так тепло смотрел на Машу, что просто не верилось, что он на это способен.

— Не знаю, Миша, — грустно ответили она. Устала — не то слово. В больницах все валится, лекарств новых нет. Устала я за жизнь человека воевать, как во фронтовой палатке. Почитала я твой немецкий журнал о новых больницах, про искусственные сердце, легкие, почки — и стало мне понятно, что не имею я права, так же, как раньше, резать человека, не имея возможности сделать это без особого риска. Я хоть и военный хирург, но понимаю, что так дальше нельзя. Написала об этом письмо в обком, а мне выговор влепили. Завотделом по медицине, извини, сопляк лет двадцати пяти, обозвал меня космополиткой и дошел до того, что обещал поинтересоваться, как это я заработала, так и сказал, заработала, звание полковника медицинской службы. Хотела я сказать ему, что в постели его папаши, шишки московской, да ведь не поймет. Плюнула, послала его подальше и ушла. Брошу я, наверное, все, Мишенька, уеду в свой Питер, хотя никого и ничего у меня там не осталось. Отец с матерью в братской могиле лежат, здесь меня работа да Лида держат. В Питере легче будет добиться жилья, мы ведь все же коренные ленинградцы, да и не везде же такие заведуют нашим отделом. Нам с Лидой много не надо. А еще, Миша, надоело мне выслушивать хамство от своих начальников и подлые намеки на одиночество по причине оставленной на войне любви в звании полевой, походной жены. Безо всякого стеснения шепчутся, как бабы, розовощекие лейтенантики и, несмотря на наш возраст, готовы лечь в постель, как будто мы об этом только и мечтаем. Знаешь, Миша, если бы меня спросили, какой я бы памятник хотела поставить об этой войне, я бы ответила, не задумываясь, тем женщинам, которые, несмотря ни на что, на этой войне любили. Я даже вижу его. Это женщина в военной форме с умирающим на ее коленях военным, а на пьедестале надпись — Любовь сильнее войн.

Вечер среди этих людей прошел интересно, но с легкой грустью. Для меня это не было открытием, многие ждали от Победы слишком много, порою несбыточного. Но впервые я был среди женщин, у которых война отняла самое главное: быть любимой, иметь семью и детей. И тогда, и теперь я могу только догадываться о причинах, но уверен, что все они были достойны самого лучшего. Услышав страшное и оскорбительное слово ППЖ, я всегда возмущался цинизму людей, которые позволяли себе клеймить этим словом всех женщин, любивших на войне. И теперь, когда улицы городов заполнены женщинами древнейшей профессии, я понимаю возмущение тех, кто отдавал на войне свою любовь людям, идущим на смерть, ничего не требуя взамен.

Как и водится среди фронтовиков, много пели, заставляя меня аккомпанировать на гитаре, Света неплохо играла на аккордеоне. Пели женщины слаженно, но больше всех старался капитан, и пел он неожиданно для меня прекрасно, подражая Леониду Утесову. Когда я похвалил пение, Маша доверительно сказала мне:

— На фронте, как ни странно, мы пели много. Раненые очень любили слушать девчат, да и сами пели. В наших русских песнях ведь есть все: радость, отчаянье, надежда, грусть и боль. На фронте это чувствуешь острее и без песни не обойтись. Теперь поем редко, по праздникам, а их не так много нам осталось.

Провожали они нас почти до самого порта. Капитан прошел этот путь легко, словно и не было у него протеза, и лишь когда мы подошли к судну, на лице его читалась боль. На судне было тихо, только кашель стармеха, отчаянного курильщика, доносился из раскрытых дверей его каюты...

— Отец мой был одесским биндюжником, человеком профессии в Одессе уважаемой, и слабостью его были лошади, которых он всегда любил и мечтал заиметь. В нем играла цыганская кровь, он и жену, как цыган, увел у немецкого фермера-колониста. Блондинка Эльза не долго дрожала от страха, уж больно горяч и красив был биндюжник. Немцы, люди практичные и умеющие ценить работящих людей, уговорили ее отца, и вскоре за Пересыпью построили молодым небольшой домик, а фермер подарил им двух коней, с которыми отец стал зарабатывать больше, и семья зажила в достатке. Когда мне исполнилось пятнадцать, отца забрали на первую империалистическую войну, а через год реквизировали и коней. Родственники матери, как могли, помогали ей. Мне пришлось пойти работать в порт матросом на небольшом буксире, мужиков тогда не хватало, война требовала новых взамен убитых. Убитых было много, очень много, русская армия терпела одно поражение за другим. Вскоре немцы-колонисты бежали от погромов в Румынию и Болгарию, но мать осталась. Отец с войны не вернулся, погиб где-то в Пинских болотах.

Революция в Одессе особо ничего не изменила, только еще больше запутала жизнь. Когда в Одессе появились французы, мы разгружали их военные транспорта. Из одного ящика мы вытащили несколько банок консервов, но были пойманы с поличным. Били нас долго и жестоко, а потом выбросили за борт. Товарищ мой утонул сразу, я выплыл и с тех пор стал присматриваться к тем, кто слыл в порту большевиками. Незадолго до освобождения Одессы из-за белых умерла мать, она угодила под их военный грузовик. Красные вошли в Одессу вместе со знаменитым бандитом Мишкой Япончиком, который несколько дней грабил богатых евреев. Забрались и в наш дом, но, видимо, не найдя ничего стоящего, подожгли его, и он в жаркое лето сгорел дотла. Меня забрали в Красную Армию к Буденному в обозники. С лошадьми я умел управляться с детства, и вскоре меня пересадили на тачанку, как раз тогда, когда мы наступали на Варшаву. Наступали так быстро, что тылы отстали, в результате от Варшавы бежали еще быстрей. В армии мне нравилось, но меня не оставили по причине немецкого корня и знания мною немецкого языка да упрямого характера. Захотелось увидеть Россию, махнул на Волгу, побывал на реках Сибири, посмотрел Обь, Лену, Енисей, но опять потянуло к Черному морю. До Одессы не добрался, остановился в Ростове как раз тогда, когда производился набор в мореходку. Два года, скрипя зубами, отсидел за партой вместе с мальчишками, потом учился на вечернем отделении. Плавал на Азовском море, потом захотел посмотреть Север, поехал в Мурманск. Уже вторым штурманом попал на новостроящееся судно в Дании. Тогда же на меня обратили внимание представители органов безопасности из-за знания немецкого языка, с их помощью перевелся в Балтийское пароходство. Плавал на судне в порты Германии. К тому времени многие моряки были уверены, что Гитлер нападет на СССР. В немецких и польских портах работало много людей, желавших сотрудничать с нами, они и сообщали нам о подготовке к войне. Через нас они передавали сведения для нашей разведки. Когда в состав СССР вошли прибалтийские республики, меня в должности старпома перевели в Ригу, и до начала войны я плавал на судах Латвии. Мы стояли на котлоочистке в Виндаве (Вентспилсе), когда немцы, обойдя ее, вошли в Ригу. Выход в море был блокирован немецкими кораблями, и пароход было решено взорвать. Заряд сработал в тот момент, когда мы спускались по трапу. Меня сбросило в воду, и выплыл я на городскую сторону, где попал в руки айсаргов. Через день в устье реки вошли немецкие корабли. В камере нас было больше десятка, среди них в основном моряки и пограничники. Охраняли нас плохо, надеясь, что бежать нам некуда. Рядом с тюрьмой у причала стояли немецкие катера, команды которых чувствовали себя вольготно и каждый вечер отправлялись к местным портовым жрицам любви. Кормежку в тюрьме готовили два повара из местных русских тюремщиков, которые оставили нам ключи от дверей, ведущих к насосной станции, примыкавшей к тюрьме со стороны реки. На ней всегда дежурили охранник и заключенный из контрабандистов. Они сопротивления не оказали. В шкафчиках дежурки переоделись в одежду охранников. Ночи были светлыми, из оружия у нас были один пистолет, два карабина и ножи. Помогла наглость, да и четыре матроса на катерах не сразу сообразили, в чем дело. Молодой лейтенант был вдребезги пьян. Нам повезло, экипажи катеров праздновали вручение им наград. Вахтенных уложили в машинном отделении ошвартованного к причалу катера, сняли на нем топливные клапана, спустили в льяла топливо из расходных цистерн, для гарантии направив часть в картеры двигателей. Час ушел, чтобы разобраться с системами, среди нас были два механика, имеющих большой опыт работы с такими двигателями. В пять утра мы отошли от причала на выход в море.

Был воскресный день, на дежурном катере у ворот порта нас окликнули и спросили, куда мы премся. Я, выдав весь запас немецких ругательств, сказал, что командир приказал до его прихода проверить на рейде качество ремонта правого двигателя, и пообещал вернуться через тридцать минут. В полдень мы были уже в Моонзунде, а ночью на рейде Ревеля. Проверяли нас недолго, не до того было, немцы уже были на подходе к городу. На катере закрасили кресты, написали другой номер и дали командира из морской пехоты. Мы должны были взять морских пехотинцев после отхода наших кораблей у причала в устье реки Пирита. До утра так никто и не явился, а нас обстреляли местные, пришлось уходить. Шли под непрерывными бомбежками, подбирая с воды моряков с потопленных судов. Их было много, вскоре на катере не было свободного места. У Гогланда кончилось топливо, пришлось маскировать катер под утопленника, уткнувшись носом в песок и создав большой крен на палубе. Завидев самолеты, сжигали бинты, намоченные машинным маслом, выпуская много дыма.

Через месяц я получил первое звание, старшего лейтенанта, и стал офицером морской разведки. На этом катере высаживали разведчиков в тыл врага, забирали диверсионные группы, брали «языков» на побережье. Первое ранение получил, как ты уже знаешь, при попадании в катер снаряда, второе от пехотной мины при высадке группы десантников в Усть-Луге, в конце войны — третье.

— А вы правда были в Кенигсберге во время войны? — решился спросить я.
— Было дело. Честно говоря, тогда мне повезло благодаря Лизе. Это они с друзьями мне хорошую легенду приготовили. Немцы от удач на фронте в беспечности пребывали, а подводники были в городе кумирами. Меня с подводной лодки на косу под Мемелем высадили. Там уже Лиза ждала с машиной. У меня действительно еще раны не зажили, а рука была в гипсе, так что изображать раненного подводника не трудно было. А вот когда забирали обратно, лодку чуть не потопили, еле ушли.
— А что за история с английским эсминцем?
— А так, больше говорят. Не атаковал я его. Весной 1946 повадился английский эсминец из Любека под остров Рюген в нашу зону заходить. Зайдет в тумане и стоит, пока его наши корабли не отгонят. На Рюгене немецкие площадки для запуска ФАУ–2 были, уж больно заманчивые объекты для союзников. Место стоянки выбрал с небольшими глубинами, чтобы якорь быстрей выбрать и смотаться. Заметил я, что на стоянку он каждый раз идет с северо-востока, а выходит всегда кратчайшим путем между двумя банками через узкий проход метров в пятьдесят. Ну, говорю начальству, разрешите, я ему ж...у устрою, и он больше к нам не сунется. Ночью мы в этом проходе установили на глубине трех метров кусок противолодочных сетей, на притопленных буях. Как только туман лег, он тут как тут, а мы его в этот раз ждали. Вышли сразу аж четыре катера и прямиком к нему. Рванул он полным ходом между банками, ну и намотал сети на винты.

Мы вокруг него ходим, Черчилля вовсю материм и издеваемся от души. Так он и дрейфовал, пока из зоны не вышел, а к вечеру буксир за ним пришел. Наше начальство захватить его не решилось, а командующий нам благодарность объявил. Правда, мне потом этот эсминец при визировании припомнят. Тебя, говорят, в Англию посылать нельзя, ты личный враг Черчилля, дипломатический скандал может случиться. Так что я его не атаковал. Сам он на сети наехал.

Капитан задумался, лицо его стало серьезным, и в такие минуты было особенно заметно, что возраст его весьма уже, по его выражению, пенсионный. Словно поняв меня, он произнес, встряхнувшись,

— Вот через год будет мне шестьдесят. Считай, жизнь прошла, только байки про меня и останутся. Детей так и не нажил, все считал, что успею. А вот и не успел. Имей в виду, жизнь очень быстро проходит и все нужно делать в свое время. Я к чему тебе это говорю? Мир без войны не проживет, сколько бы о мире ни говорили. Вот только на мою жизнь достались: японская, германская, гражданская, польская, финская, Отечественная и три революции. И вам, думаю, без войн не обойтись. Ты с детьми не тяни, после себя нужно обязательно след оставить...

Когда у меня родится второй сын, я вспомню его слова, и мне очень захочется встретиться с ним. Я позвоню в Балтийское пароходство, и мне ответят, что в 1961 году капитан ушел из жизни от гангрены ампутированной ноги, в одной из больниц Одессы. Ни с кем из его знакомых женщин больше мне встретиться не довелось, я ведь не знал их фамилий. Однажды на День Победы в 1975 году я был в Калининграде и отправился к памятнику погибшим, где собираются ветераны, и долго бродил, вглядываясь в лица, с надеждой увидеть знакомое лицо, но безрезультатно. Я понял, что это нужно было делать раньше, но молодость эгоистична и нетерпелива, у нее свои желания, свой мир. Мы редко обращаем внимание на людей старшего поколения, особенно прошедших войну, а замечая, стыдимся своего безразличия и все же, не долго раздумывая, проходим мимо. И только тогда, года жизнь начинает клониться к закату, мы понимаем, что поступали несправедливо, ведь это они завоевали нам право на жизнь.

> В начало страницы <