Герман Дикарёв (Таллин)

Выстрел из пистолета ТТ

И на что только я в своей жизни не копил денег. Даже на яхту копил. Не на саму, понятно, яхту (разве мыслимо в наше время накопить на яхту?), а только лишь на ее строительство — ну, там материал, инструмент, помещение, на все, что требует капиталовложений.Это при советской власти мы все строили сами: и дома, и яхты, и скрипки, а теперь стоит только посетить выставку яхт и катеров, как тотчас желание строить самому намертво пропадает — какое там все отлично сработанное, сейчас же начинаешь понимать, что все делать должны специалисты, а не таракашки­самоучки. Но тогда (при советской власти) был такой настрой, что все все делали сами. Сами с усами.

Представилась мне картина, как я день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем плыву пустынным океаном и по утрам прямо рядом со мной из волн будет выкатываться огромное оранжевое солнце, а по вечерам я буду наблюдать грандиозные библейские виды — картины тропических закатов. Представились мне эти картины, и я сказал — буду копить.Но однажды мне все­таки как­то удалось вернуться на практические рельсы и я сильно засомневался, мол, смогу ли я на утлом суденышке (а другого мне не построить) пройти узкими и извилистыми проливами Каттегат и Скаггерак, где и без меня тесно от всех этих супертанкеров, балкеров и лайнеров, прежде, чем выйти в открытый океан?.. И на скопленные деньги мы купили круглую стиральную машину «Рига». Все польза.

На почве моего вечного собирания все меня знавшие стали относиться ко мне с подозрением, а уж не скопидом ли он? Известно, что среди русских скопидомство считается чуть ли не самым презираемым недостатком в русле развития человеческой личности. А вдруг он все­таки накопит и станет богаче меня!

Дочь испишет полтетрадочки и выкинет (мол, зачем там стоит двойка?), а я и подберу. Сейчас же, мол, зачем тебе, мол, что ты собираешь всякое барахло?..Ну, как же, чистая бумага. Пригодитс, записочки какие буду делать. Какие еще записочки? Или ты член­корреспондент или какой орнитолог? (Бог послал язвительную).

На работе. Прибежит мастер с выпученными глазами, чтобы мы, значит, бросали работу и поскорее произвели уборку в цехе — ожидается комиссия. Мы начинаем ходить по углам и вытаскивать всякое лишнее железо. Большие куски я перепрятываю — вдруг пригодятся, но мастер их найдет и, матерясь, выкинет.

А самый первый раз копил на лыжи. Представилось мне, как я просуну ноги в валеночках в круглые кожаные дужки­оглобельки, возьму в руки легкие бамбуковые палочки, оттолкнусь и выеду со двора. Сначала по Ленинской до библиотеки, там пустырь, и вот я уже в городском саду. Пусто, тихо, никого нет, дорожки не расчищены, старые березы клонятся под шапками снега. В домах зажгутся первые огни (светомаскировку отменили совсем недавно, так глаз еще не успел привыкнуть к огням), в хлебном магазине непрерывно хлопает дверь — как идут с работы, так заходят; в кино привезли новую кинокартину «Небесный тихоход», и пацаны уже группируются. Долго я буду так стоять, опершись на палки, слушая тишину, и может быть что­то войдет в мою душу, тихое и умиротворенное. А потом можно будет выйти на высокий берег и тоже постоять — посмотреть на Волгу, укрытую глухими снегами, на заволжские заснеженные леса и на редкие тамошние немощные огоньки.

Ну и катанье, не катанье, а одно сплошное стояние! Скажет кто. Ну и что? Может весь смысл катанья на лыжах и состоит именно в этом стоянии.Мчаться сломя голову я могу и без всяких лыж на своих двоих.. А стоять тоже можно без лыж, даже еще и удобнее... Ой нет, не скажите! Увидит кто меня и молвит: «И чего этот мальчик все стоит в пустом заснеженном саду? Странный какой­то мальчик». А если я буду при лыжах, то всем будет ясно, что я катаюсь на лыжах и вот остановился, чтобы передохнуть. И потом, война скоро кончится (наши уж в Польше), жизнь начинает потихоньку переходить на мирные рельсы; по радио, например, говорят не только о сбитых самолетах, но и о футбольных матчах и лыжных эстафетах; надо и мне немного расслабиться, постепенно отходить от сурового военного настроя с его будними школой, уроками, магазином, дровами, водой, надо и мне потихоньку переходить на эти самые мирные рельсы, поспешая за жизнью. А вот лыжи куплю...

Нет, этот мальчик все­таки немного странный! А где он собирается купить лыжи, если в магазинах ничего, кроме хлеба по карточкам, не продают? А базар? Про базар­то вы и забыли! На нашем базаре можно купить все, что угодно: и пистоны к охотничьим патронам, и самодельные молочные ириски, и балетные пачки, и самовар без краника, и толстую книгу про белофинскую войну, и теннисную ракетку... Хотел бы я знать, кто в нашем районном городишке осмелится играть в теннис? И с кем? И где?

В первый же день новой жизни удалось отложить 15 копеек — ходил за хлебом, так зажилил. Мизерность моего первого вклада не смутила меня — чем недосягаемее мечта, тем она слаще. (Теперешняя жизнь, когда в магазинах все есть, пошел и купил, кажется мне немного обедненной — а о чем мечтать? Разве только о том, как украсть миллион). Тем с большим фанатизмом мы будем стремиться к ее осуществлению. Еще я верил, что жизнь полна чудес, что настанет такой день, когда что­то там наверху щелкнет, зашипит, рычажок сойдет с защелки, лоток наклонится и на меня прольется золотой дождь. Ну, не обязательно уж так прямо и дождь, но все­таки я значительно продвинусь к заветной цели. А там как раз и медяки мои пригодятся, лишними они не будут...А все как раз именно так и вышло! Мечтать надо!

...Прошедшим летом мы возвращаемся из эвакуации.Вечером с работы приходит Нинушка. Мы с ней облобызались, она отступила в сторону и обнаружилось, что за ней стоит еще одна девушка. Но какая! Никогда мне еще не приходилось видеть таких красивых девушек, эта девушка была прямо небесной красоты... Нет, лучше я поправлюсь, а то еще можно подумать, что это была блондинка с голубыми глазами, а она как раз наоборот была глубокая брюнетка, поэтому в адрес Люсиной красоты я укажу не конкретно — это была девушка неземной красоты. Люся, подруга Нинушки, ей негде жить, потому как заводское общежитие переполнено, Нинушка и предложила ей пожить вместе — кто знал, что мы вернемся так быстро. Бабушка вздыхает — наша комнатка так мала... А вот у нас есть чуланчик, говорит Нинушка, а сейчас лето, пока можно пожить и в чуланчике. Можно Люся пока поживет в чуланчике?..

Между прочим, из всемирной истории хорошо известно, что, стоит человеку где пожить, то выкурить его оттуда уже невозможно (закон всемирного тяготения). Проходит, может, месяц. Бабушка сурово спрашивает:

– Ну, ты поговорил с Люсей?
– Нет, не поговорил.
– А чего ты тянешь? Чтоб сегодня же поговорил!

Дело в том, что Люся с нами ест. Они приходят с Нинушкой с работы под вечер и бабушка выставляет какую­никакую еду. Это какую все­таки никакую? Ну, может, это щи из крапивы. Без мяса конечно (какое там мясо!), просто крапива и вода, соль еще. Ну, может, я схожу в лес и принесу корзиночку слабеньких летних грибов... Хороша бабка — крапивы пожалела! Моя бабушка не такая, крапивы она жалеть не будет, а только к тарелке щей она клала тоненький кусочек хлеба. О Нинушке речи нет, она наша, а как быть с Люсей — ведь она нам никто. А самой Люсе, молодой девушке, входить в наше семейство со своим хлебом было не с руки — может, она лучше две недели поголодает, но зато купит (вымяняет на хлеб) какие­нибудь босоножки. Вот бабушка и решила, что я есть тот самый человек, которому легче всего поговорить с Люсей на эту деликатную тему. То есть, что мне это раз плюнуть.

Проще всего, естественнее всего, казалось бы, это тонкое дело следовало бы поручить Нинушке. Ведь это она привела к нам эту Люсю, вот пусть теперь и расхлебывает. Но Нинушка тотчас приняла такой гордый, такой неприступный вид, что бабушка от нее сразу отступилась. А вот у нас есть я. Неприступных видов я принимать не умею, да и что там принимать какие­то виды — подошел, да и сказал, при чем тут виды­то. И я побежал было к Люсе с готовой на устах фразой: «Люся, ты больше не ешь с нами, потому что у нас совсем нечего есть», но чем ближе я подходил к ней, тем отчетливее выкристаллизовывалось, что сказать эти несколько простеньких слов будет для меня невозможно, что мой рот в нужный момент просто не откроется. Я покрутился возле Люси и убежал куда подальше.

Ну и наплевал бы на бабушкино распоряжение, раз так невозможно. О, значит вы не знаете моей бабушки! Наплевать на бабушкино распоряжение — это значит наплевать на саму бабушку! Кто ж на такое решeтся? И я тянул, мол, то Люся поздно пришла с работы, то она рано ушла на танцы в городской сад. А сегодня отговориться нечем, сегодня воскресенье, выходной день и Люся никуда не спешит, она спокойно лежит у себя в чуланчике. А кем она работает­то вместе с нашей Нинушкой? Это ведь очень важно, кем человек работает. Перед самой войной построили за городом по Рыбинскому шоссе завод часовых камней, вот они там и шлифовали эти самые камешки. Но это только так называлось, что часовых камней, на самом деле это было самое настоящее оборонное предприятие — ведь эти камни шли и на самые настоящие авиационные приборы, без которых не взлетит ни один самолет. Так что они были заняты очень важной ответственной работой и часто трудились без выходных.Но теперь война близится к победному концу и стало полегче. Вот и сегодня, в выходной день, Люся не пошла на работу, а спокойно лежит у себя в чуланчике.

Я смотрю в щелочку на лежащую Люсю и который раз говорю себе, как она красива. Я уже бегаю в кино и нахожу, что наша Люся вполне могла бы составить сильную конкуренцию всем этим заморским красавицам из «Серенады Солнечной долины», «Сестры его дворецкого», «Поезд идет в Чикаго», а, между тем, она родилась в глухом углу Ярославской области. Зачем, отчего, почему?

Люся чувствует мое шебуршанье у двери и говорит: «Ну, иди ко мне». Я с готовностью залезаю на топчан и ложусь рядом с ней у стенки. «Ну, как ты живешь?» — спрашивает она ласковым голосом. А у меня как раз припасен за пазухой для нее предательский удар. Вот что за разнесчастный я человек! Но, если разобраться хорошенько, то какой же я предатель, я вовсе и не предатель сам по себе, а это жизнь такая, это она заставляет быть предателем.

– Люся, ты больше не ешь с нами, у нас совсем нечего есть. Это не я, это все бабушка, это она велела мне так сказать, а я люблю тебя! — давлюсь я словами, уткнувшись носом в стенку.
– Смотри­ка, еще один жених выискался! Ой, я не могу, люди добрые, он меня любит! Вот умора!

Наверно, ей было неудобно после моих слов, потому что она еще долго смеялась и тормошила меня, а отсмеявшись, сказала:

– Передай бабушке, что я все поняла. Больше я с вами есть не буду. А из чуланчика пусть меня не выгоняет — скоро Андрей закончит училище и мы уедем.

Как это ни прискорбно мне сознавать, но у Люси есть жених, и жених первосортный, так что надежды на то, что она передумает, не было никакой. Жених ее был так блестящ и великолепен, что за него с радостью бы вышла любая девушка Советского Союза. Ну да, с Люсиной­то красотой... По случаю войны в городе разместилось военно­морское училище имени Фрунзе из города Ленинграда. Не все, а только один факультет, потому что городок у нас крошечный — куда уж все­то, и так уж все наши школы позанимали.Так вот, Андрей был курсантом этого училища; мало того, он учился уж последний год и вот­вот должен был стать офицером. Так мало и этого, он был старшиной выпускной роты. То есть, значит, лучший из лучших. Вот такого жениха оторвала себе наша Люсенька.

Как пойдут они в воскресенье вечером гулять в городской сад, то взгляд оторвать невозможно, такая это ладная пара: он — высокий и стройный, сверкают на солнце якоря на погончиках и бляха на ремне, воротничек синь и свеж, остра складка на брюках, как тот палаш, что висит на его боку; она — высокая и гибкая, задумчивая и и таинственная в своем единственном черном крепдешиновом платье.»Какая славная парочка»,­ скажете вы, с грустью глядя им вслед.

Или вот я смотрю в щелочку ветхого забора.Выпускная рота строится, чтобы идти в другой конец города, в другую нашу школу на занятия. Андрей стоит перед ротой, он великолепен, я не могу оторвать от него глаз. Уже поданы команды «становись!» и «равняйсь!». Вот — «смирно!». Теперь пойдет самое главное, из­за чего я и торчу у забора. «Рота...а...а...», — начинает петь Андрей, а голос у него с бархатной хрипотцой, то есть, значит, самый что ни на есть командирский, принятый на вооружение в Красной Армии, — «...с места песню...ю...ю!»
Это все — так называемые предварительные команды, а сейчас вот­вот падет и исполнительная, но Андрей медлит, рота в предвкушении первого шага уже наклонилась, но команды все нет, строй уж падает (но подошв от земли никто не отрывает!), вот сейчас они и посыплются как снопы или какие кегли, но Андрей стережет этот момент чутко — арш! И рота делает этот первый, такой долгожданный шаг, и вместе с ним взлетает над колонной песня «На позицию девушка провожала бойца» или «Я по свету нимало хаживал», а то и вообще самая военно­морская «Наверх вы, товарищи, все по местам». И рота будет долго идти по нашим, плохо замощенным, улицам и все время над деревянными скособоченными домишками с козой и геранькой будет звучать мощный хор. Высший смысл жизни в это время будет заключаться в том, чтобы бежать вприпрыжку сбоку, впитывая в себя мерную поступь роты и ждать заветных слов — сейчас, сейчас: «Не скажет ни камень, ни крест, где легли во славу вы русского флага» или уж что самое русское из всего русского: «И врагу никогда не добиться, чтоб склонилась твоя голова».

Андрей закончил свое училище, его произвели в лейтенанты, они с Люсей расписались и он уехал к месту своей новой службы в Одессу. Люся с ним не поехала, ибо Одесса, город­герой, лежит в развалинах Вот Андрей оглядится на новом месте, найдет какой­нибудь угол и приедет за ней. Приехал после ноябрьских, как раз первый снег выпал. Выглядел усталым и помятым (а не помнись­ка за дорогу от Одессы!), не таким блестящим, каким я его знал и представлял. Люся была на работе, я побежал ее известить.

Люся пришла, Андрей открыл первый чемодан. Открыл и подает Люсе на вытянутых руках шелковое платье зеленого..., нет, салатного цвета, а низ платья был унизан золотыми корабликами на всех парусах, отчего платье тяжело свисало с рук. Ну, наверно кораблики были не золотыми, а всего лишь бронзовыми, но нам с бабушкой довольно было и бронзовых. Наверное, румынский офицер подарил своей шалаве, а она и снесла скорей на толкучку, раз советская власть вернулась. Как увидела Люся это платье, так и поняла, что будет она отныне за своим Андреем как за каменной стеной. И мы с бабушкой это тоже поняли.

Открывает Андрей второй чемодан, а там плотно: и буханки хлеба, и банки американской тушенки, и масло сливочное, и пачки с сахаром. Люся самолично отрезала нам с бабушкой по толстому куску во всю буханку и намазала сливочным маслом. Увидел Андрей, как она мажет, и сказал в сердцах недовольным голосом свою историческую фразу, которую (теперь уж это ясно) я не забуду до самой могилы: «Что ты им мажешь, пусть сами мажут — может, кто хочет в четыре пальца намазать, а кто — в два». Но только Люсенька не очень­то и послушалась своего грозного мужа.

Грех было не попользоваться таким щедрым, таким состоятельным человеком. Я открыл ящик стола, достал жестяную коробку из­под дореволюционного монпаiсье, где у меня лежали лыжные денежки, и сказал Андрею, что вот, дескать, коплю. Я не просил (избави боже, не такое наше воспитание!), я просто ставил его в известность о своих достижениях в своем развитии. И Андрей тотчас подтвердил, что он и богат, и щедр без меры, как это впрочем и положено быть офицеру советского военно­морского флота. Ни слова не говоря, он достал бумажник и подал мне ассигнацию в тридцать рублей. Она и сейчас у меня перед глазами, эта ассигнация красноватого цвета с Лениным в овале. А я­то рассчитывал на рубль, ну, пусть на три, пять — это уж совершенно немыслимо.

Потрошить дальше такого доброго, такого благородного человека — это, я думаю, уж совсем не иметь совести, он и так поделился с нами всем, что имел. Но была при нем еще одна вещь, от которой я не мог оторвать глаз. Пистолет. Как Андрей вошел к нам в комнату с чемоданами, так я сразу и приметил кобуру на широком черном офицерском ремне из чистой кожи. Теперь этот ремень с кобурой был перекинут через спинку венского стула. И опять я ничего не просил. Андрей увидел, как я смотрю, достал из кобуры пистолет, вынул обойму, один патрон загнал в ствол и мы пошли во двор. Во дворе он встал против стенки сараюшки из столетних дерев, вложил в мою руку пистолет, я прицелился и выстрелил во всех тех, кто хочет склонить нашу голову.

Теперь, когда я пью чай и приходится намазывать сливочное масло на булку, я иногда вспоминаю Люсю, Андрея, первый снег, свой выстрел. А лыжи я так и не купил тогда. Вскоре мы совсем обнищали и на семейном совете было решено купить на лыжные деньги меру картошки...

> В начало страницы <