Иван Иванов (Пярну)

КОГДА МОРЕ ГОРИТ БИРЮЗОЙ

Десять новелл (из жизни моряка дальнего заплыва)

«Человек, побывавший в море,
навсегда остается
человеком, побывавшим в море».

(Английское присловье)

1. БОЧКА ПО МОРЮ ПЛЫВЕТ

Старина­сейнер вот уже третьи сутки натруженно греб «носом на­волну». И — ни с места. Будто стоял на невидимом якоре. Потому и одет боцман был по­домашнему. Как сидел в салоне за столом, разгонял зеленую тоску­печаль от непогоды, до­надсады, шлепая размочаленными картами, по захватанной в чернила и клей неуёмными умельцами сувениров столешнице, так в том и выскочил на мокрую палубу. Встречать долгожданную посланницу родных берегов.

Клетчатая его рубаха на спине надулась тугим, гулким пузырем. На шее разлеталась на два острых крыла, повязанная по­пиратски, алая косынка (а скорее это был невесть откуда раздобытый линялый пионерский галстук), мечущаяся на ветру, будто испуганная чайка в озарении закатного солнца.

Команда, следившая за поединком, от нетерпения замерла до дрожи в плечах. В таком деле подсказки под руку — Боже упаси! — нетерпимы. И вдруг чей­то кривлячий голос с прилежанием школьника­отличника нарушил тягостное безмолвие: «Бочка по морю плывет!»

– Заткнись, зануда! — одной глоткой, цыкнуло — от сглазу — несколько голосов, луженых­перелуженных в предпортовых кабаках и тавернах.

С буйно колтыхавшейся на волнах бочки не спускала глаз команда, высыпавшая на кренившуюся с борта на борт палубу. На полубаке, окатываемом каскадами разлетно­сверкучих брызг, стоял, широко расставив ноги с железной «кошкой» в руках, поджарый моряк. Смахивающий на величественного рыжебородого перса с орлиным носом. Потому­то он, боцман, и прозывался по­пароходному мудрено — Али Бабой. Хотя его мать, Мария, — эстонка, голубоглазая блондинка. Вот ведь как может шутить над нами наша матушка Природа. И только с третьего захода судно заслонило бочку от ветра. Боцман весь уже мокрый, на что не обращая никакого внимания и откинувшись назад, размотал над головой свой разлапистый снаряд, словно ковбой — лассо. И сноровисто, сильно, бросил его от себя, прочертив, в мглистом небе размашистую дугу. Внешним концом, со свинцовым грузилом в нитяной оплетке, булькнул в пенистую волну. Точно перехлестнулся белый капроновый фал между бочкой и оранжевым шаром­кухтылем. И он, от удачи, даже сам себя похвалил. Да таким, смачно ядреным словцом «по­русску», которое не смогла бы стерпеть, не покраснев, даже и черная бумага. Однако ж, точно и к месту пришлось оно, оттого, вызвав у команды, как на стадионе, когда в ворота влетает шайба — «верняк»!», ликующий стон. Воздавая должное ловкости и удали рыбаря «экстракласс», который без прикидки, с первого разу, снайперски накрыл цель.

– Али Баба — молоток! Мо­ло­ток, Али Ба­ба! — всласть драла глотки брадатая палубная братва, по случаю штормовой непогоды, по­домашнему, расхристанная — до пупов.

Догадался, каким­то своим, сугубо собачьим чутьем, о важности происходящего момента и судовой, впередсмотрящий, неказистый с виду пес. Неопределенной, грязно­серой масти, неповторимое творение Божьего промысла из великого, подворотнего рода бездомных Шариков и Тузиков. Он, скорее, походил своей приплюснутоe, угловато­острой мордашкой и кривыми лапами на барсука. Сорвался с места и давай крутить­юрить вокруг рыбного ящика­«накопителя». При этом с радостным лаем, с разбегу, кидаясь к кому­то на грудь, изловчаясь лизнуть в бородатое обличье рыбаря. Что, видно, и роднило его тут с ними, как с первобытными, по его разумению, большими «мурашами­человеками», изъяснявшимися промеж себя, вместо песьего лая, ядреными словесами, на доходчивом людям и зверью языке.

– ... Габри, не бaлуй... — благодушно гнали от себя моряки, разыгравшегося не в меру, четвероногого любимца. Бездомным щенком­крохой он был найден на берегу под старой шлюпкой­развалюхой. И из жалости был принесен матросом Димкой­Цыганом на судно, при отходе в дальний заплыв. Но нарекли же его, прямо­таки, по­рыцарски: Габриэлем. В память о давнем уже эстонском кинофильме «Бригитта». А потом, когда он разросся, походя и впрямь на лешего, его «перекрестили». Но опять­таки, любя, Куратом*.

А Габри его называли лишь тогда, когда моряку, в кураже без вина, неймется орать по­пьяному. И ходить колесом в плясе, по уходившей из­под ног мокрой палубе. Сегодня, как раз и были те, благостные минуты для моряка — вдали от дома. На судно пришла почта! Её доставил сейнер, пришедший из родного порта, после капитального ремонта.

О, это был — нарядный белый пароход! Истый рыбарь дальнего заплыва только так называет своё судно, считая его — «домом». А родной дом — «пароходом». Когда он, однажды, вдруг, узнает от какого­нибудь неуёмного доброжелателя, что его там, на берегу, не ждут. Да, и такое, иногда, случается в жизни моряка дальнего заплыва в связи с его долгими отлучками от семьи. Он сейчас и смотрелся прямо­таки именинником — перед «промысловиками», которых тяжелая соленая водица и штормовые ветры за многие месяцы путины сплошь окоростили едучей ржой. На нем и кормовой державный флаг еще не успел выгореть на солнце и обтрепаться на ветру — на ленточки — за время двухнедельного перехода на неблизкий атлантический промысел.

Серпасто­молоткастый! — он празднично алел над рокочущим океаном.

Из­за разгулявшейся непогоды, судам нельзя было ошвартоваться бортами. Поэтому доставленную почту, как это умеют делать только моряки, забондарили в бочку.

А прежде, чем бросить ее в неспокойные воды океана, для надежности обрядили капроновой сетью­делью. Чтобы было за что зацепиться лапой «железной кошке» с трудяги­промысловика. И вот она, бокастая, посланница родных берегов, как бы подбоченясь, уже важно стоит на промысловой палубе. В рубке тут же дали три коротких веселых гудка — отбили «квитанцию»: «Почта принята — спасибо!» И им ответили веселыми гудками: — «Рады за Вас!»

И белый пароход, пока еще гость, дал — полный вперед! Ныряя с кормы на нос, он отважно пошел, по пьяному промыслу, вспарывая накатывающиеся размашистые волны. Туда, где его с нетерпением ждали, загодя извещенные о себе по «матюгальнику» коротковолновой связи такие же брадатые команды, таких же, окоростившихся сплошь ржой, пароходов.

А на работяге­судне, по­прежнему гребущем носом «на­волну», матрос Димка­Цыган, чернявый и разбитной малый, уже с нетерпением, расторопно, с приплясом, вышибал молотком дно у бочки. На глазах у команды, застывшей — до дрожи в плечах — в торжественном выжидании, словно чуда­юда! Глядя на их благостные обличья мужиков­«паинек», можно было подумать, что сейчас перед ними явится царевна­краса, выловленная из синь­окияна. И верно, стоило вылететь дну из уторов бочки, как возбужденная нетерпением палубная братва, дивясь, ахнула единым выдохом:

– Ух, ты... ё­моё!

Восторженный всплеск пароходной толпы, тут же накрыл, как шапкой, густой бас «деда» Кубыни. От слова «кубышка», что — вдоль, что — поперёк.

– Мать честная! — молитвенно пророкотал коренастый стармех Юрий Владимирович Рукавишняков, как хорошо отлаженный дизель. При этом еще и благостно пропустил через запястье свою, всегда ухоженную, аристократскую бородку­клинышек.

Бочка была полна газетных свертков, в которых угадывались бандероли и пачки писем. И все это, бесценное добро для надежности, чтобы, случаем, не подмокло, было уложено в прозрачный пластиковый мешок. Да еще и с тщанием, как умеют делать, опять же, только моряки, перевязано крест­накрест крепчайшим белым капроновым фалом.

И вот, сильная, волосатая ручища пароходного статного красавца Рейна Киви, смахивающего на бравого гусара из кинокомедии «Гусарская баллада» (по этой причине, он и срочную воинскую службу во времена СССР достойно отслужил с саблей в руке на белом коне в потешных войсках кинематографии), рывком выхватила из бочки «дар моря». Полнившийся сейчас, для каждого рыбаря, знакомыми голосами и улыбками их — «царевен» — невест, жен... И прочих — любимых «бабс». А как же без них, если мужики, в полном здравии, тверёзые на работе, денно и нощно, будто в последний раз, бесстрашно «ходЮт» по краюшку грешной земли? С добрыми помыслами в неизбывной заботе о доме, о семье.

И палуба — враз! — опустела. Весело бодря друг дружку солеными «юморинами», моряки, только что табунившиеся на рабочей палубе, будто резвые кони, покорно двинулись следом за письмами. Как за обманной приманкой — овсяной торбой, вбираясь в открытую дверь коридора жилой надстройки. А вскоре они уже выходили из салона поодиночке, счастливые, и до неприличия раскалываясь, — от уха до уха. И каждого, по выходе в коридор, встречал радостным: «гав, гав!» — пес ученый, как бы участливо спрашивая: «Что получил письмецо из дома, да?»

– Нормальный ход, Курат! — восторженно отвечал моряк­рыбарь, показывая мимоходом четвероногому «корешу» пачку писем. Мало того, даже разрешая ему нюхнуть их, по­приятельски. И тут же спешил к себе в каюту.

Сейчас каждому хотелось поскорее побыть наедине с родными и близкими. Газеты и журналы, по этому поводу, кому первому читать, на судне всегда шла «драчка». Пока же чтиво всем было «до лампочки»! Правда, об этом они пожалеют чуть позже, когда появится охота их читать, но перехватит кто­то уже другой счастливец.

– «Ну, в другоряд­то, я уж — не промажу!» — думает каждый, промахнувшийся. Но вот, приходит на судно почта, и все точно, так же и повторится. Только не следует думать, что сейчас, разойдясь по каютам, они тут же, будто голодные, с жадностью набрасываются на письма, словно на хлеб. Как бы не так!

Читать домашнюю почту для моряка дальнего заплыва, занятие — архи­особое. Он только первую рюмку пьет залпом и до дна! Письма же читает глотками, смакуя каждую строку. Потом он их по нескольку раз еще и перечитает, находя слова, которые, оказывается, до этого проглатывал незамеченными. А в начале же, заскочив в каюту, он их, для порядка, небрежно бросит на койку поверх одеяла. Чтобы увидеть их россыпью и вновь вожделенно возрадоваться: — Сто чертей, сколько ж их — много! Да, когда и где бы я, получил их — столько?

Затем, не торопясь, по штемпелям, разложит их в строгой последовательности — от пункта отправления. И ужаснется, но уже про себя: «Однако ж, как долго они пролежали в порту, пока не подвернулась, счастливая оказия отправки». При этом каждое письмо взвесит на ладони, тихо радуясь: чем оно весомее — тем лучше! Посмотрит на свет, нет ли фотографии. Не замечая этого и сам, как добрый зверь, обнюхает их, улавливая по памяти знакомые запахи — духов, волос. Да еще всем тем, бог знает, чем еще только и пахнет «окаянная женшшина!» Как любит авторитетно ввернуть в таких случаях «юнга» — из старых матросов — закоренелый добрый хохол Миня Мельник.

И это еще не все. Самое, пожалуй, трудное — это было решиться, какое письмо прочитать — с маху, как говорится, не отходя от кассы. А другое, если же хватит терпения, можно отложить и до завтра. Чтобы подольше «побалдеть­погалдеть» домом, с близкими пароходными «друзьяками».

В день получения почты — праздник души! — для каждого рыбаря на судне. Брадатые дяди, просоленные тяжелой морской водицей и продубленные вселенскими ветрами, лишь тем и не походили на детей. В сокровенных радостях, которые, по простоте своей, сразу же хватаются за самое крупное, розово­красное яблоко! Они же, пахари моря, «самые­самые», по их нутряному разумению и биению сердец, сокровенные письма оставляли, как сказала б на «Новгородской Гуще» новинская бабка Груша — прародительница кока Ионы Веснина (Царство ей небесное!): Внавершье... Да еще при этом, как сказывала деревенская молва, бывало, и головой качнет величаво!

Сухопутным людям­домоседам, почему­то всегда кажется, что моряк не может жить без думы о море. На берегу, может, оно, и так. В море же, особенно в дальнем заплыве, он все же больше думает о береге. Вернее, о той земле, где, по его самонадеянному верованию, помнят и ждут. Сколь долго и как далеко бы он ни был от дома. Потому­то и нет для него боли больнее, не окажись сейчас в этой большой почте с берега, хотя б одного, самого коротенького, письмеца. Не часто, но и такое порой случается в открытом океане. Только не приведи, Боже, кому­то проглотить такую бяку.

И вот, на этот раз, жисть­жестянка, подставила точеную ножку забубенному пароходному балагуру­весельчаку. С рождения которому было дано лихо играть на гитаре, называя её «своей подругой — верною»! Потому­то сейчас Димка­Цыган и сидит горемыкой на чугунном кормовом кнехте. Как на старом пне в безлюдном лесу, ничего не видя и не слыша. Оттого­то ему сейчас и воздыхается тяжко: — Да что же такое творится­то на белом свете, а? — бубнил он потеряно. Будто с ненависти, кем­то, исподтишка жахнутый по темени деревянным чекмарем — торцовой долбней, для надежности удара с длинной рукоятью однородным­суком.

Ею на мелководье, когда­то, с незапамятных времен, по первольду глушили рыбу при свете смолистого факела древние славяне. Такая щадящая рыбалка каким­то чудом и поныне, кое­где, еще жива на «Новгородской Гуще». И это в нынешние времена­то, разумного от Бога, «Ёго Величества» — батарейного электричества и доступных ...от — Диавола, убойнных бомб!..

Собственно, на многое­то Димка и не рассчитывал. Родни у него не было — ну, никакой! Кроме Большой Родины, которая и вырастила его, черняво­глазастого подкидыша, у себя в детдоме. А как он там оказался — ни слухом, ни духом не ведал. Но вот, от беленькой Светы с нетерпением ждал письменного привета. Пусть она еще и не жена ему, но и далеко не последняя, о ком ему постоянно хотелось думать и видеть о ней благостные сны. Особенно, в штормовые ночные бдения, космически ёрзая спиной по матрацу: «голова­ноги, ноги­ голова»! И опять же, это ее, Светкина «фотка». Была самолично воткнута им, Димкой­Цыганом, вопреки строгостям старпома, за багет рамки морских тревог. Над штатной его койкой­«ящиком». Откуда Она неустанно зрит за ним с какой­то загадочной, все про него знающей, улыбочкой, как у «Моны­Лизы». Дамы, уже пожившей на свете. И он еще — нередко, мысленно спрашивал её с укором: «Дева, очнись, почему — молчишь­то»?..

Сейчас ему хотелось спуститься, к себе в каюту и в клочья разорвать цветную ненаглядную карточку. И тут же, озадачивало: «Но, что тогда подумают обо мне мои «друзьяки­корифаны»? Ясное дело, скажут: «ревнивец — разнесчастный!» Да это ж, для стоящего мужика, позорнее, чем обозвать его горькой пьяницей...

Димка­Цыган... (да и — цыган ли он?). Кто про то знает, если он, по детдомовской фамилии, Найденов. А может, он и впрямь, был «найден». Как затерянный зайчонок, из последнего летнего помета «растяпы», матери­зайчихи, в спелой ржи, средь божьих голубоглазых васильков, которые не сеют и не жнут, а сами рождаются. Так вот, рядом с чернявым Димкой, сидел, низко понурясь, и его закадычный дружок, пес Курат, до которого тоже, видно, никому не было дела. Сейчас на судне все повально «балдели» домом. И только два горемыки хоронились от людей на шлюпочной палубе.

– И тебе, Габри, не шлют вестей с берега? — совершенно всерьез спрашивал бывалый моряк, как человек человека, пригорюнившегося пса, на которого тоже, видно, нашло затмение от всеобщего невнимания к нему. — Это худо, братан, когда о тебе забывают на берегу. Хуже уж некуда. — Димка, смотрит псу в повлажневшие, все понимающие глаза, теребит ему загривок, треплет уши и успокаивает его, как только может: — Да ты, чего, нос­то повесил, будь мужиком! Перебьемся­переможемся и без их сладких приветов. А то, можно подумать, заплачем мы тут? Только никогда не дождутся этого, вертихвостки «окаянные»... Эх, «ё к л м н э!»

И моряк вдруг как­то шально захохотал. Но пес­то понимал, что сейчас творится в душе его двуногого, кучеряво­чернявого приятеля по несчастью. Которому было в пору сейчас — без раздумий. А лучше бы, еще и с разбегу, через фальшборт — бул­тых! — вниз головой. Во взбаламученную винтами, слюдисто­зеленоватую, завораживающе зовущую к себе, морскую пучину. В его хохоте была лишь — одна бравада. Ночью ж, когда он окажется один — на один с собой, натянет наглухо одеяло — на голову и пустит скупую, мужскую слезу. Хотя в этом и не сознается себе. А то, вытащит из­за багета рамки морских тревог Светкину, ненаглядную, «фотку». И тихо, чтобы не услышал его верхний сосед по двухъярусной койке, смачно приложится к ней губами, как к иконе, выпрашивая у нее прощения за все свои былые и грядущие грехи.

И это — не слабость мурашей­человеков. Нет! Это в них, время от времени, колобродит такая особая, людская, неизбывная боль­тоска по родным местам и близким сердцу любимым душам.

Называя её, даже для самоё — себя не всегда понятно — ностальгией! Да, где уж тут — собачке! — понять, такую человечью премудрость.

Кажется, зачем на судне зверье? А с ним и лишние хлопоты для себя — корми его, убирай за ним? Да еще и наказуемое деяние — со стороны санитарной портовой службы. При отходе на промысел четвероногих нештатных членов команды — собак, кошек, а так же и «богохульных («по­русску») заморских попугаев — бывалые мореходы, как истые «подпольщики», прячут их в трюм. От бдительно­нежданных глаз и ушей поверяющих. Не положено, мол, по судовому Уставу, и баста! Но и без них, братьев наших меньших, никак не можно жить живой душе человека. Особо, вдали от родных берегов столь долгое время. С кем еще вот так, по душам нараспашку, потолкуешь о запредельно­сокровенном? А главное­то, что меньший наш брат никогда и ни в чем не осудит и не предаст тебя. Как бывает сплошь и рядом, человек человека, без зазрения совести, втаптывает ногами в грязь себе подобного. А заглазно, даже и друга своего...

И вот, видно, чтобы хоть как­то утешить опечалованого двуногого, большого «мураша­человека», неказистый с виду пес «ученый», положил на колени ему передние лапы и доверительно ткнулся мокрым кожаным носом в бороду­путанку. Дурно пахнущуюся табаком. И он прямо­таки по­человечьи, жмурясь брезгливо, фыркнул на обе стороны: «Фуй, фуй!!»

Растроганный сочувствием, моряк сграбастал в охапку неказистого пса и ответно, как брата родного, чмокнул его в кучерявый лоб. И уже, спускаясь с ним в обнимку с бортдека — верхней шлюпочной палубы — по крутому внутреннему железному хозтрапу к себе в подпалубную каюту, он растроганно шептал ему, будто по большому секрету:

– Дурашка ты, Курат, вот ты — кто!.. А так­то мы, собачка, если разобраться, мужики — не гордые. Ну, а ежели надо! Только б знать: для чего надо­то? А по­другому, извини, подвинься, все начальство Рыбкиной конторы. Ну, а коль нет мочи без наших неотложных потуг сдюжить Его Величество План! Стало быть, и мы, мужики­человеки и все зверьё наше на борту, переможемся­перетерпимся — без сладких приветов, этих окаянных бабс­вертихвосток. Эх, «ё к л м н э!»

2. ЗДЕСЬ НЕТ НИ ЖЕНЩИН, НИ ПИВНЫХ

Шторм не унимался. Волны, разгулявшись на океанских просторах, с большого разгона, грохоча, перемахивали через фальшборт и с обрушивающейся силой ударялись об стальную обшивку надстроек, словно испытывая их на прочность. Сейнер, как вчера и позавчера, гребя носом на­волну, по­стариковски кряхтел и содрогался под многотонными ударами воды. В каюту, сумрачно освещенную слабой лампочкой ночника в изголовье, через заплаканный иллюминатор бесстрастно вглядывалась глухая атлантическая ночь. От многочасового космического ёрзанья по матрацу — «голова­ноги, ноги­голова» — мокрая от липкого пота кожа на спине нестерпимо горела, будто бы ошпаренная кипятком.

И коку Ионе Веснину, вконец измаявшему от бессонницы, уже казалось, что он перестал быть живым существом. А есть, всего лишь, мокрая пеньковая ветошь, брошенная перед входной дверью в коридор жилой надстройки. На занозистую промысловую палубу для обтирки ног. И он в изнеможении шепчет. А может, просто так, про себя, путано думает, задавая себе вечный рыбацкий вопрос: «Зачем, и с какой радости я живу на белом свете, колтыхаясь тут, как неприкаянный, по морям, по волнам?» И в то же время на душе у него было отрадно — будто бы в далеком детстве он качается на качелях­перевертышах. За его неугомонную ретивость, слыша ворчливый голос своей, во всем и вся — «обереги», по жизни новгородской прародительницы бабки Груши:

«Да, уймись­таки, санапал** волыглазый***! В нутрях­то, поди, все уже сбилось в пахту, скоро масло будя».

И вдруг сквозь разламывающую все тело дрему он услышал задорные девичьи голоса, визг, хохот! Ему помнилось, будто бы и впрямь в яви он, как когда­то вихрастый Ионка­Весня, взбрыкивая жеребенком, выпущенным на первую его траву, по­ягнячьи, дурашливыми «парными» скоками, носится на зеленом родном, березовом крутояре Мсты. Бегучей Реки Детства своего, навсегда милой ему Новгородской Гущи.

А рядом, по­над самым срезом берегового кряжа — с выносом на реку! На качелях­перевертышах, с обморочным визгом, в бесстрашии возносились в бездонное синее небо с запрокидывающимися над головами — колоколами, цветастыми сарафанами — деревенские бедовые франтихи. Бесстыдно маяча, перед гогочущими внизу жениховскими парнями, своими рдевшими на ветру зарюмистыми лытками...

И тут же он догадывался, что — это морочит его какая­то, греховодная блазнь, будь она не ладна! Оттого и воздыхается сейчас ему, мол, так тяжко. «Вот и доходился моряк в море... Голоса сирен уже стали слышаться, как мореходу Одиссею», — растревоженiо думает он, как бы слыша, его, далекого сына человечьего, голос из двухтысячной дали времени: — «Пора! Пора — в гавань, в гавань»!

И тут же, от себя, современника, он, мысленно соглашаясь с ним, добавляет: «Да, пора, пора домой, кок Иона. Пока не поехала у тебя крыша от «окаянного моря».

А поборов в себе навязчивое наваждение, он наконец­таки уразумел, что в салоне крутят на узкопленочном аппарате «Украина» кино «А зори здесь тихие». И даже догадался, кто крутит. На малых и средних рыболовецких судах всяк сам себе — киношник. Крути и смотри, если есть охота и свободное время. А кудесили сейчас в салоне известные штатные полуночники, «вторые» штурман и механик. Сменившись с ночной вахты и всласть погоняв в салоне крепчайшего «чайковского», в компании надвое, они надумали в пятом часу утра. На сон грядущий (надо ж! — какая необходимость), в который уже раз полицезреть на голых, грудастых красноармеек. С азартом, до одури, хлеставших себя березовыми вениками на полке деревенской бани в Карелии. В первые дни Великой войны. И он, вконец измученный бессонницей, еще обрадованно подумал: «Хорошо, что жены и невесты наши не догадываются у себя дома, чем сейчас занимаются тут их благоверные «отцы­ухажеры»...

Потом музыка и девичьи голоса смолкли. А когда из салона разошлись неуёмные зрители, за переборкой смежной каюты послышался голос пароходного ёрника, второго штурмана Вячеслава Капустина, а по­пароходному — «Слава Кпсс». Обращаясь наравне к судовому псу, делясь «по­мужикам» сокровенными мыслЯми:

– Вот так, мы тут, Курат, и живем: рыба — стране, деньги — жене, а сами — гребем носом на­волну. — И опять, послышался его тяжкий вздых: — Эх, «ё к л м н э!»

И уже под скрип койки он, горько труня над собой, прочувственно, до слез, в полголоса, чтобы никого не потревожить ни свет, ни заря, тоскливо пропел фальцетом: «Здесь нет — ни женщин, ни пивных...».

А немного помолчав, словно прислушиваясь к своему взволнованному голосу, уже речитативом он стал, один на один, вразумлять собачку:

– И никуда­то отсюда не денешься, Курат. Как не перестает вдалбливать нам, в наши — «дурьи» головы кадровик, милейший Юхан Карлович. Известнейший на всю «Рыбкину» контору наш ДЧД — Доктор Человеческих Душ!. Зато женушкам­то нашим как покойно сейчас живется на берегу. Ни забот, ни тревог, за нас — непутевых. К тому ж, и денежки — совсем не малые! — капают по аттестату. Только и делов­то: — «Мадам­жена», будь ласка, приди вовремя в конторскую кассу и, «не зевай­получай»! А затем и трать себе в удовольствие свежий рыбацкий «навар» от своего любимого. Красота!»

И штурман с придыхом помечтал, обращаясь к псу:

– Курат, вот бы и нам, мужикам, так­то!

«Гав, гав! — радостно подтвердил пес ученый. Понимая, что нельзя молчать, если с тобой разговаривают, «по­мужикам» на «ты». Тем более, когда называют и его, Курата, кличку... под наглухо задраенным иллюминатором на командирском дерматиновом, почти игрушечном «эмэртээровском» диванчике (МРТ­р — малый рыболовецкий траулер­рефрижератор). Где Он, видно, покорно глядел все понимающими, повлажневшими глазами на двуногого страдальца, в его «космическом ящике — «голова­ноги, ноги­голова». И без осуждения выслушивая вздыхи «о смысле человеческой жизни». Да еще, наверное, и сочувствовал ему: «Почему этим большим мурашам­человекам не живется дома, под теплыми боками своих лохматых подружек?»

Хорошо думал пес Курат, сами, мол, мают себя бессонницей, да еще и братьев наших меньших, мытарят своей «собачьей жизнью». Нет, и еще раз — нет! Человек, будь, хоть сто пядей во лбу. Но вот так, ни думать, ни говорить, он не умеет. С ним, человеком, даже самым откровенным, нараспашку не потолкуешь за — жисть­жестянку. А с собакой, выходит, можно. И она скорее поймет, хорошо у тебя на душе или погано? Потому­то пес Курат и знал столько сокровенных моряцких тайн. И про невест, и про жен. И просто про «любимых бабс». А как же без них, если они, мужики­паиньки, протрезвившиеся в море до колокольного звона, сутками напролет находятся при большом деле! Где все — «по­мужикам!» И никому, и никогда, даже намека за свои вольности в помыслах — ни­ни! Вот за эту­то, собачью надежность, с четвероногим корешом и были откровенными рыбари дальнего заплыва.

И выходит, что в море, вроде бы, ну, никак не можно обойтись без братьев наших меньших. Скажем, вспомнил рыбарь свой дом — хорошо, если там все — «хорошо!» Только не всегда так­то бывает. Ведь нередко мужики уходят в море не ради Романтики­Атлантики и расчудесного течения Гольфстрим!. А чтобы, иногда, надо и забыться было от осточертевшегося дома родного. Со всеми его малыми и большими заботами. В том числе и от заморочек страшенных ревнивиц­жен. А может, кому­то надо было срочно — финансово поправить какое­то пошатнувшееся важное дело жизни на берегу. Казалось бы, вот и «поправляй­зарабатывай» на здоровье — «паши, Вася, не зная устали!» Так нет же, привязалась, невидимая маята, по имени ностальгия.

И податься с ней не к кому было. Тем паче на судне, где моряк в своих помыслах постоянно занят тем первым делом, что велит ему судовой Устав! И до капитана, как до Бога, далеко. Не важно, большое или малое судно. Ну, а к «помпе» — первому помощнику капитана, безбородому духовнику­батюшке, от парткома — сам уже не захочешь стучаться в каюту. Ибо он, ретивый малый, такое разведет кадило, что, хоть всех святых выноси: «Раз, душа, мол, не на месте, стало быть, ты, рыбарь, и «не надежный товарищ в море». Вот так, ни меньше, ни больше, и все дела!

И тут, как тут, перед растревоженным рыбарем, в нужный час и нужную минуту, откуда ни возьмись, объявляется неказистый с виду пес с чертячьей кличкой Курат.

Угодливо, повиливая обрубком хвоста, шельмец, выказывает готовность выслушать его. И моряк запросто изольет тоскующую душу, будто перед братом родным. А ну­ка, начни бубнить про то же самое себе под нос? Да твои же закадычные дружки­приятели непременно подумают: «Ба! Да ведь, у нашего, чудилы — уже крыша поехала от окаянного моря»...

А могут поступить, ведь и круче. Повязать, если до этого уже дошло дело. А затем и снять с рейса, чтобы тут же, немедля, отправить домой «с фигой в кармане!» Но зато — бесплатным пассажиром, на первом же транспорте, идущим курсом в родной порт. Да еще и конкретно — на попечительство разлюбезного доктора Палаты № 6.

Только об этом лучше не думать. А чтобы меньше ёрзать по матрацу, кок Иона уперся ногами в бортовую переборку. А чтобы голова не крутилась, как поплавок­кухтыль, на волнах за бортом, на верхней подборе невода, «заклинил» подушкой.

Но спать же ему больше так и не пришлось. За дверью подал голос еще один четвероногий член команды. Судовой ловчий кот, который, как истый морской волк, испрашивал добро на пожаловать в гости. Хотя мог бы и без галантных приглашений запросто шастнуть в каюту через дверную щель, на крючке — «штормовка» для обмена воздуха. По нему можно было проверять утреннее время на судне. С кошачьей педантичностью — ровно в шесть! — он подавал свой нетерпеливый голос.

– Входи, Базилио, входи, дружище! — дал знать о себе судовой кормилец всех и вся на борту, что он уже бодрствует. И сразу же получил ответ­приглашение, мол, принято.
– Мяу­рр­уу! — басовито, отрадно­певучей мартовской октавой вновь ожило судно, полнившееся моторными гудами, перемежевываясь с прерывистым урчаньем гребного винта «вхолостую» на сломе крутой волны. И тут же через дверную вентиляционную щель смело выглянуло мурло, с роскошно распушенными веерами белесых усов. С повадкой матерого тигра котяра по­разбойничьи зыркнул по сторонам своими, все схватывающими слету, горящими зелеными зенками­блюдцами, и текуче­бесшумно плеснулся через высокий порог­комингс в каюту. Громко, «по­корешам» мурлыча!..

О, это была огромная, со смолисто­черным отливом породная особь с белоснежной бабочкой на широкой груди. И в таких же фатовато­белых перчатках на ужимисто­подвижных, на утреннюю разминку растопыренных лапищах. Кроме роскошно­белесых усов, надменно сытое мурло украшали еще и пушисто­дымчатые бакенбарды. Не кот, а прямо­таки Его Сиятельство Товарищ Министр рыбной промышленности» морской державы, пожаловал со строжайшей поверкой, да и только! Его и поманить­то — «кыс­кыс» — было, как­то не вежливо. Только по кличке: Базилио! Кстати, на толстой его шее красовался еще и латунный ошейник. Чеканной работы судового умельца, боцмана Али Бабы. Но и не следует думать, что котяра Базилио, какой­то пароходный пижон. Отнюдь нет! Это — жизненная необходимость. Защита от магнетизма, без которой кошка не может долго выжить на судне, начиненном электромагнитными волнами, как слоеный, именинный пирог. И выходит, что человек живучее кошки, раз пашет в море по полгода, и более — без латунного ожерелья на шее. Да, тут само в голове скулемесится: — «Эх, ё к л м н э!»

И вот, не обнаружив никакой озабоченности новым наступающим днем, котяра, выказывая свое недовольство нарушением судового распорядка, поднял кочергой толстенный черный хвост с белой отметиной на конце изгиба, и уже с угрозой, истошно вякнул. Что означало: «Ага, дрыхаешь, а тут, как говорят простолюдины в черной Африке, «чоп­чоп» хочется, досмерти! И нервно, потряхивая лапами, будто мореман­чистоплюй, кобенясь, вышагивает по мокрой палубе. Это стало уже его родимой привычкой на рыбацком судне. А подойдя к «космическому ящику» своего кормильца, встал перед ним на задние лапы и бесцеремонно стянул с него одеяло. И с этим недовольством, он, Базилио, неминучая гроза всем и вся хвостато­усатым пароходным тунеядцам, сразу же и отбыл, из каюты кока. Словно подручный самого Нептуна, наскрозь прошел через дверную щель, закрытую на крючок «штормовка». Где в коридоре сел напротив камбуза на кафельную, в рубчик, теплую палубу над машинным отделением, и вновь опробовал натощак свои голосовые связки. Введя в богохульство, с утра пораньше, старого матроса. Миню Мельника. По возрастному цензу, поощрительно, переведенному до пенсии в «юнги», почетно, почивая на верхней койке над своим шефом:

– Всех достала­таки с утра пораньше, тигра несчастная, убить её мало!..

«Да, надо было вставать. Спал — не спал, «это никого — не колышет», — размышляет, давно уже пробудившийся кок Иона, если считать штормовую ночь отдохновением. Но он, какое­то время все еще валяет «дури­ка» у себя в «космическом ящике». Мысленно колдуя над «меню», как бы, предлагая команде — на выбор! — блюда. И тут же, отвергая их с категоричностью королевского повара: «Это было — вчера. А это — позавчера...»

Такие утренние бдения — особенность на малых и средних рыболовецких судах, где забота о питании целиком — возложена на повара. То есть, на кока, если Он — соответствовал этому высокому званию!

Он и продукты получает со склада или с плавбазы.

Он и «меню», как сказал бы старпом Гога Победоносец с Копьем, «кумэкает», на свое профессиональное усмотрение. Да, чтобы, хотя за неделю, ни разу не повториться. И это при всем том, что на судне, в море, всегда чего­то, да не достает из нужных продуктов.

Он и столы в спешке накрывает на завтраки (в дни подвахты юнги, старого матроса Мини Мельника, во время большой рыбы на палубе, в качестве подвахты). А прежде надо было ему, коку, еще успеть и салон прибрать, после ночных толковищ. Когда команда схватит пустырь, и невод­«кошелек», приходят с одной тиной морскою. Да за ночь­то еще, и не один раз! Тут уж было, о чем ночью почесать лясы, поэтому всем доставалось на полную катушку! И уважаемому капитану: «капитуле­мазиле!» И палубным матросам — «бородачам­недоделанным!»

Он варит обеды, ужины. А между ними, еще и в полдник накрывает стол. А это уже — особая стать харчевания на рыбацком судне. При условии, если кок — не лежебока. Да еще и гордец страшенный. За дело свое, которое и понуждает его в «полдник» выкладываться от души. Из редкостного, на выбор, «свежья» моря. Это и рыба жареная, и рыба в маринаде в белом или красном. И изысканная мороженая свежепросольная «строганина», без скупердяйства, напластанная ломтями, исходящими на вид — холодком розового утра. Не говоря уже о домашних пирогах­рыбниках — расстегаях на капустно­луковой основе, из крахмальной крупы — саго, похожей на крупнозернистую, светлую икру дальневосточной рыбы «ледяной».

Он печет хлебы: накоешь! Как бы заступая в очередной воинский наряд «через день — на ремень»!

Он — и судовой каптенармус — единолично отвечает перед командой за сохранность и от порчи продуктов, которые полгода берет из кладовых и холодильников без весу, на глазок. Будто из бесхозной кучи, где­то, на береговых крапивных задворках. Все это так. Брать­то — берет, но даже и во сне, памятуя, что к концу рейса баланс денежного довольствия, должен сойтись, как гуськи весов — нос в нос!

Правда и то, экономии от него тоже не требовали. Но и за перерасход денежного довольствия по продуктам не помилуют. Команда запросто может бортонуть мимо кассы даже любимого кока.

Денежки, как и табачок, у моряков всегда — врозь!

Новый день, сменивший штормовую ночь, был таким же сумасшедшим, как и день вчерашний и позавчерашний, походя на сумерки. Разыгравшийся океан, казалось, слился с небом: все кругом было серым, мокрым и зыбким. Растрепанные порывистым норд­вестом хмурые тучи, неслись наперегонки с белогривыми волнами.Их рваные подолы, едва не задевали за невысокие мачты сейнера с облишаенными едучей ржой бортами. Судно натруженно гребло носом на­волну. То по самую рубку зарываясь носом в осатанело накатывающуюся толщу воды. То начинало сердито дыбиться, оседая кормой по самую шлюпочную палубу, в завораживающе­манящую к себе, в обвально­грохочущую морскую пучину.

Такие штормовые дни, отмечают в вахтенном журнале прочерком в днях промысловых. А стало быть, за них и не платят ни копья, и никому! На камбузе — ад кромешный! На плите все норовит расплескаться, опрокинуться. Разогретая духовка, как крематорий, пышет жаром, и иллюминаторы отдраить нельзя, ибо за бортом волны — «ходЮт колесом — выше сельсовета!» Как любит сказануть юнга — из старых матросов Миня Мельник. Могут, так хлестануть соленой, тяжелой водицей — весь камбуз зальет. Да еще и дежу, заразы, застудят и тесто осядет на оселок. Стало быть, и хлебушек наш, все насущный, не воздастся. А это на судне уже большое ЧП! С ним, какой­то там шторм... «Ежели — нэ ложимся на дно — сущая чепуха на постном масле!» Любимая присказка старпома, как мы уже знаем, нареченного мореманами за свой горячий южный ндрав «Гогой Победоносцем — с — Копьем!» С подобия которого хоть все бросай и тут же рисуй святую картину. Потом, ставь её в Передний угол салона и, пятясь, тихо, в благости шепчи себе под нос: «Свят, свят, оборони и сохрани — душу грешную»...

Но прежде, чем о нем что­то сказать, надо поведать о кадровике Рыбкиной конторы Югане Карловиче — ДЧД.

З. ДОКТОР ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ДУШ

Бровасто­плешивый кадровик своей локтистостью и островерхой, перистой, как кокандская дыня, головой походил на потревоженного рака. Он кидал через стол на собеседника, сверлящие — наскрозь! — взгляды поверх очков в тонкой стальной оправе, сидевших кокетливой бабочкой на конце дулеобразного, пористого носа, избитого навсегда колюче­льдистой «крупой». Сразу было видно, ДЧД — калач, ух, тертый!

Так озадаченно смотрит только старый сапожник на стоптанный всмятку каблук. Прикидывая в уме, что из него получится, если приложить к нему взыскательное чутье на мастеровитость? Он как бы сверял вновь поступившего кадра с его пространной характеристикой, которую держал перед глазами в узловато­ревматических пальцах­клешнях, говоривших за себя, что в свое время ими немало поработано голоручью на ставных неводах в холодных водах Лабрадора. По его бесстрастно­постному обличью с желтизной на коже, от явного несварения желудка, непоправимо изведенного нерадивыми, судовыми коками­хлебопеками, было непонятно, верил ли он сей бумаге или нет? А написано в ней было даже очень гладко. К тому же, в вольном изложении кадровика, еще и чертовски занятно было написано! О том, что сидевший перед ним, его будущий «кадр­шеф», теперь уже бывший водила легких хлебов. То есть, бывший исполкомовский шофер! И умудренному кадровику еще подумалось с каким­то сочувствием к вновь принимаемому «кадру», о котором был немало наслышан с положительной стороны. И он невольно сочувственно подумал о нем: «И захотел бы ты, мил­человек, теперь обратно в свою «высокую контору — на легкие хлеба», так ведь не возьмут. В такое заведение на работу дважды не нанимаются. Тут все сразу — вовеки веков, аминь!» И он легко, но как бы про себя, посмеялся: «Хх­а! Таковских — удальцов, из высокой конторы, по своей волюшке решивших сходить на морской промысел за три моря что­то не припомнится».

И, качнув головой, видно, в осуждение составителя деловой бумаги высокой конторы он, приступая к своим не шуточным кадровым обязанностям, напустил на себя серьёзность. Ибо, дальше шла речь о позволении вновь принимаемому кадру на «загранплавание».

А если, точнее... Он, водила легких хлебов, решил наняться рыбарем в «Госморлов», который обывателями курортного города у моря прозывался тогда на местном наречии, даже очень прозаично, просто: «Рыбкиной» конторой. На осенний, экспериментально — укороченный рейс в Северное море, на промысел селедки.

– Повторюсь, — напомнил кадровик. — Раз работали в такой высокой конторе! Стало быть, Вы, дорогой товарищ, проверенный­перепроверенный в соответствующих закрытых органах. Так что, Вас, молодой человек, можно смело рекомендовать, в интересах государства, куда пошлет Родина!

И он вновь вернулся к изложению служебной характеристики. С собственными смелыми ремарками в первом лице:

«...Итак, к работе — прилежен, в коллективе — отзывчив. А в свободное время любит разводить цветы у себя во дворе многоквартирного дома, построенного с участием самих будущих жильцов методом народной стройки. И не просто построенного, как у нас подчас водится, тяп­ляп. А со стеклянной светелкой на крыше, вместо задуманного по проекту шпиля со звездой, будто на вокзале или на водонапорной башне. —

И тут, кадровик заметил про себя, простым смертным обывателем родного города у моря, знающего в нем все и про всех, устную поправку в послание высокой конторы на своего выдвиженца. Мол, за четыре года стройки, послевоенная мода на шпили со звездами, малость слиняла. И, видно, чтобы дом не смахивал на комолую корову, в спешке, смастерили на крыше стеклянную «светелку». Где, как сказывает городская молва, прижилось привидение. Седовласая городская модистка­парикмахер дамских причесок, которая по утрам, в ненастье, делает там гимнастику. А в вёдро она удивляет соседей по дому уже на зеленой лужайке, под окнами, на коврике балетными «па». А также и смелым, не по годам, «шпагатом» в розовых панталонах — вай­вай!

И качнув седой головой, видно, в осуждение сочинителя «деловой» бумаги высокой конторы, кадровик высказал на этот счет свое личное суждение:

– Правда, хотя этот позитив и не относится к «Госморлову», как таковому, но пусть будет он как положительный фактор нашему благословенному городу у моря. Где постоянно водятся не то, какие­то дивные чудеса, не то откровенная чертовщина!

И кадру, собравшемуся подать себя весомее, стало как­то неуютно сидеть под проникающими прямо в душу цепкими взглядами колючего кадровика. В предбаннике отдела кадров он видел пароходных бичей с такими похмельно­разбойными физиономиями, которые, ну, ни с какой­то стороны, не подходили под словесный портрет «дяди­паиньки»! К тому же, с первых минут собеседования он уловил для себя, что у кадровика ДЧД, известной «Рыбкиной» конторы был отработан свой строгий штиль. При найме «кадра» он не столько «заманывал» его в рыбацкие сети, сколько отговаривал от затеи стать «рыбарем дальнего заплыва». Многозначительно вторя: — «Кто на море не бывал, тот и горя не видал».
И продолжал в том же духе:

– Сознаюсь, я всякий раз не перестаю удивляться. Кто только Вас, молодой человек (он всех так называл уважительно: «молодой человек, молодые люди») надоумил на такой опрометчивый шаг, стать мореманом?
– Просто интересно! Живу у моря, а моря толком не знаю.

От столь незатейливого и доверительного откровения кадровик аж сдвинул очки с конца, дулеобразного носа на высокий лоб, раздвоенный вразлет выразительными морщинами в виде четких полусфер. И он, с умилением, вперяясь на настырного собеседника, уважительно посмеялся:

– Это вы, молодой человек, верно подметили. С пляжа­то море и в шторм, и в штиль всегда смотрится красиво! — и спохватившись, что отвлекся от темы, он снова гнул свое — Однако ж, по разным мотивам приходят к нам люди. Молодежь, известное дело, манят к себе дали в голубой дымке. Кто постарше, сам уже тянется туда, но уже за длинным рублем. Оно и понятно, семейные обстоятельства и разные там жизненные тяготы подвигают мужчину переступить через себя. Тут все всерьез, тут все по­мужикам! Правда и то, случаются и курьезы. Скажем, как кто­то на стороне завел зазнобу — себе на беду. А это уже заковыка в жизни. И большая заковыка! Рано или поздно, наступает тот день и час, когда надо прибиться к какому­то одному берегу. И, как показывает жизнь, это, ох, как не просто!.. А повеситься же — на жениховском галстуке — кишка тонка... И этот, гусь лапчатый, тоже слезно просится в моряки, чтобы заработать себе, еще загодя безбедный рыбацкий пенсион! Надо ж, каковые бывают ухари! Словно и стихов в школе никогда не читали про то, что будто бы «в буре есть покой» ?

Кадровик вновь сдвинул очки на конец носа и пытливо, вперяясь в настырного собеседника (ни убавить, ни прибавить — вылитый, больносердный доктор Айболит!), продолжал:

– А вы, молодой человек, как я понял, значит, решились сходить в голубую дымку за розовыми снами? Что ж, похвально! Не скрою, за полугодовой рейс в зеленой тоске по дому и женщине в домашнем халате, ой­ой, сколько их навидаетесь. Однажды, даже собственная жена, откровенная неряха, черт те что, пригрезится заревым облаком! Вот, где «Любовь­то», с большой буквы раскрывается!

«Ну, и зануда ж, этот ДЧД!», едва не сорвалось с языка у просителя в мореманы. Но, как ни странно, въедливый старикан ему, право, пришелся, как сказала б, опять же, его новгородская прародительница, бабка Груша­покойница, «по­ндраву»! Сразу было видно, что кадровик — из бывалых рыбарей, романтик! Этим он и утешился про себя, мол, рыбак рыбака, видит издалека...

Работая шофером на чиновничьей «Волге», Иона Веснин много ездил, много видел, много знал. И не столько, сам до всего дошел­допер, а из повседневных разговоров своих лимузинных «посадников». Которых в прямом и переносном смысле вменялось ему по службе уважать от души и преданно служить им без выходных и праздников. Дённо — по личному указанию, нощно — по первому телефонному звонку, на которые он еще, не редко, про себя, негодовал: «О, времена, о, люди!»

Но ему, с его неугомонным характером этакого прирожденного скитальца по белу свету, еще больше хотелось ездить, видеть и знать. Конечно же, о круизах вокруг Европы на белом пароходе, при его плевой зарплатишке того времени водилы легких хлебов, он и не помышлял. Поэтому каждый год снаряжался в отпуск, по определению добропорядочного домоседа, в какое­нибудь авантюрно­немыслимое странствие. Что, видно, устраивало и его шефа — мэра благословенного курортного города у моря, который, еще загодя, готовясь к отпуску, сразу же отбывал по льготной путевке в Карпаты. В город Трускавец — выводить из себя окаянные камни (Бог знает, отчего они и заводились в нем). Вроде бы и работа — без надрыва. Кругом — почет, успокаивающий нервы. Да и харч мог позволить себе домашний, как сказал бы судовой кок Робинзон из «Рыбкиной» конторы: «Накоешь!»

Так, несколько лет подряд, во время отпуска он, Иона Веснин, осваивал Север. По ранним веснам — в курортное бессезонье — гонял плоты по притокам Северной Двины. Благо, в мальчишестве с дядей по матери доводилось ходить в сплавщиках по своенравно порожистой Мсте, Купели Детства своего, там, на Новгородчине. Что, видно, устраивало и его шефа, мэра курортного города у моря: «Раз у моего шофера есть свой интерес к нашей «высокой» конторе, то не будет у него и желания подыскивать себе другую работу, более денежную».

Одним словом, новичок отыскался на редкость неприхотливым к себе, а для «дела» — надежным парнем! Поэтому и на этот раз они решили полюбовно для заинтересованных сторон. Новенькую «Волжанку» с фирменным хромированным оленем на капоте заперли в гараж на все мыслимые и немыслимые замки. И удачливый мэр благословенного курортного города вековых лип у моря и двух храмов Российских Государынь Елизоветы Петровны и Великой Екатерины со спокойной душой отбыл в Карпаты. В город Трускавец, избавляться от окаянных «приобретений» сидячей работы. А заодно, как бы приберегая, с хитринкой, впрок, и свой медицинский «отгул»«. Уже к бархатному сезону года на Средиземноморье...

А его верный водила — из бывших военных моряков срочной службы, молодой, стало быть, еще крепачок­здоровячок! Приноравливаясь к своему шефу, тоже, не мешкая, тут же снаряжался, но уже с заплечным рюкзаком. И, айда, на дикие Севера!

На притоки Северной Двины. На лесосплав, откуда каждый раз возвращался с до черноты загорелым от первого солнца лицом. И до худобы поджарым с немудрящих харчей, сварганенных на скорую руку, прямо на плоту, на закопченном таганке. А главное, наскрозь продутый и заговоренный от всех болей­хворей холодрыжистыми весенними ветрами, настоянными на целебной лесной, талой, живой воде. Тут уж каждому — свое..!

Но самым, пожалуй, памятным путешествием, во время отпуска был переход на судне вверх по матушке­по Волге. В разливанно­вешние воды, по земным новообразованиям «река­море». Еще до постановки навигационных знаков судоходства, когда астраханский опытный седой лоцман терялся в догадке, чтобы, случаем, не опростоволоситься перед всем честным народом тогдашней великой страны. Мол, не наскочить бы на мель. А через неделю, после спада большой воды, оказаться в гордом одиночестве! Где­то «во поле» — в синей дымке, на десятки километров от русла реки...

А поводом такого необычного путешествия послужило личное знакомство самого виновника странствующих приключений с пярнуским капитаном прибрежного лова, который, зная его страсть к скитальчеству, и предложил ему служебное место матроса на время перегона рыболовецкого бота с новостроя Астраханской судоверфи. Где ему, в первый же день перехода, запала в память «дразнилка» моряков — к речникам, называвших швартовые на распев: «Отда­ать ча­алку!»

И моряки, всякий раз, негромко, в ответ, шутливо передразнивали их: «Ох, эти берегаши, ох, эти, «чалки­мочалки!»

И кому было знать, что предзнаменует тот, любительский для него переход вспять весенней «большой воды», вверх по матушке­по Волге, пройдя все гигантские шлюзы­новострои «Волго­Балта». С конечным курсом через Неву, с выходом в Финский залив. Откуда — до благословенного города у моря Пярну было уже рукой подать!..

Это­то и стало для Ионы Веснина, отпускного «туриста­кустаря», поворотным в его планиде. Он воочию увидел повседневный уклад жизни рыбарей, что никак не вязалось с его, для стоящего мужика, работой­безделицей на «легковушке». Чем потом он и бичевал себя, по­китайски упорно, все лето: «А правильно ли я живу­то?..»

А уже, в начале осени того же года, на него накатило окончательное вразумление, как на мальчишку­вертопраха — хочу быть моряком!..

Так­то, теперь он уже «бывший чиновничий водила», сидит в «Рыбкиной» конторе. Пред наскрозь сверлящими взглядами бровасто­плешивого кадровика, который, знай, въедливо, уточняет его:

– Значит, вас, молодой человек, поманило в море то, о чем сказал писатель­маринист Георгий Владимов в своей чудесной книге о рыбарях дальнего заплыва «Три минуты молчания»... То есть, вас поманила «Атлантика­Романтика и чудесное течение Гольфстрим...»
– Ага, — уже односложно, с отчаянием, отвечал сникший кадр, покаянно осознавая, что впереди море ему не блещет. И позади — кранты, обратные мосты сожжены...

Кадровик же, знай, вкрадчиво допытывается, словно боясь спугнуть птицу с насиженного гнезда:

– А как у вас, молодой человек, обстоит дело на домашнем фронте? Предположим, жена, глядя на вечер, пошла к портнихе. А вы так, неприкаянно, и сидите у телевизора без ужина?
– Что вы! Дома у меня — полное равноправие! — с жаром прихвастнул новичок, хуже, мол, не будет. — Кто первым приходит с работы, тот сразу же и за стряпню берется!

От такого, «чистосердечного» признания на желчном лице кадровика расправились мелкие морщинки на лбу, будто по ним кто­то прошелся горячим утюгом:

– Голубчик, дак, нам и нужны ж такие — на все руки, хваткие мужики! Сейчас так и запишем. Пойдешь коком. То есть, поваром, на промысловое судно!
– Из меня повар? Да это ж... как из собственного пальца — молоток! Если не сказать хуже, — потерянно и честно сознался новоиспеченный выдвиженец в коки­хлебопеки, который по домашней «заготовке» умел стряпать только два блюда — зажарить яичницу и отварить пельмени. Но то и другое у него получалось худо. Яичница подгорала и не хотела сниматься со сковороды, пельмени же, напротив, разваривались в прах. Ну, никак не мог определиться во времени приготовления.

Его сомнения на этот счет сразу же отмел напрочь всезнающий ДЧД:

– Голубчик, уверяю, справитесь! — И он надавил на самолюбие кадра. — Да и по возрасту вы, молодой человек, должны, что­то уже знать и уметь.

С этими словами кадровик вынул из отдельной папки под грифом «СОС», телеграфный бланк и голосом, полного сострадания ко всем мореходам вселенной, зачитал:­ «Северное море. Штормуем. Кок — неумёха, стравил желудки команде. Срочно высылайте замену!»

И опытный ДЧД стал жаловаться на свою нелегкую долю кадровика:

— Признаюсь, дело дошло до курьёза. Мне стало легче подыскать на судно опытного капитана или классного стармеха, чем заловить самого занюханного повара. А всё оттого, что их перестали в достатке готовить для рыболовецкого флота. К тому ж, ведь и не каждый из них, потом, после поварских курсов, приживется на камбузе судна. Так как кашеварить в море не всякому молодцу по плечу. Особенно по осени, в данном случае — в Северном море. Откуда вот уже целую неделю не поступает промысловых сводок. Видно, вместо удачливой рыбалки, моряки гребут носом на­волну. На берегу трудно себе представить, какая сейчас там царит рабочая обстановка в неспокойном море. Одуревшая от безделья команда, а тут еще и их кухонный кормилец по приходу на промысел заболел морской болезнью. Валяется в своем «космическом ящике — голова­ноги, ноги­голова». Капитану, бедняге, ничего не остается делать, как слать на берег СОС — «Спасите Наши Души!»

Он, уже не смотрел на «кадра», как сапожник на стоптанный каблук. А как­то, по­отецки. Будто на родимое чадо. При этом еще и указующий перст поднял над головой, словно Иоанн Креститель, словно Идущий по водам, будто посуху с поднятым крестом в руке:

– Беречь желудки рыбарей в море дело большой государственной важности! Так что, голубчик, пока я не передумал, соглашайся пойти в судовые кормильцы. К тому ж, стоящим коком­хлебопеком у мореходов Вселенной всегда было в большой чести!.. Вспомни­ка детскую книжку про Робинзона Крузо или «Остров сокровищ». Так вот, во времена пиратов они были еще и первыми заговорщиками на судах. А затем становились и главарями разбойных шаек, грозно шныряя по морям и океанам под черными стягами. С размалеванными белыми черепами вверху и двумя косточками, крест­накрест, внизу. Да это ж, сплошная романтика­атлантика! И не беда, что на первых порах чего­то не знаешь. Так вот, опять говорю: не бери в голову! Поварское ремесло на море — дело наживное. Было б желанье, там всему можно, ух, как лихо, наловчиться! А порука сему, ежели в море вдруг небо покажется с овчинку, ведь оттуда запросто не слиняешь к жене под юбку. Да и жить будешь на глазах у мужиков. Так что с тобой там будет, уверяю, все в порядке: не умеешь — научат, не хочешь — заставят! Но прежде строго спросят: «Что же ты, говоря по­мужикам, коли, взялся за гуж не говори, что не дюж?» И мой первый совет тебе. Как только ступишь на борт судна, постарайся через все свои «не хочу, не умею», полюбить — от души! — брадатых бармалеев. И тогда у тебя сразу будет — ноу проблем! А как только справишься со своими новыми обязанностями в «экспериментально­укороченном рейсе» — честь и хвала тебе будут! И сразу пред тобой распахнутся во всей красе Романтика­Атлантика и расчудесное теплое течение Гольфстрим! Стало быть, так­то, голубчик. На этом, и амба!Между прочим, и мое, пароходное прозвание — от моряков, такое же — «Кадровик­Амба!» Так что прошу любить и жаловать, чтобы потом не было, никакой путаницы. И желаю тебе — семь футов под килем...»

(Продолжение следует)

* КУРАТ (м. эст.) — потешный черт.
** Санапал (м. мстин. новг.) — непоседа, крутень, забияка.
*** Волыглазый (м. мстин. новг.) — с мечтательно-задумчивыми глазами.

> В начало страницы <