Александр Урис (Нарва)

Экспромт: НЕПОКОРЁННЫЕ
(цикл «Лавка»)

Если закреплён на определенном месте, если нельзя отойти, этим качеством начинают пользоваться все кому ни лень. Прибегают агенты-распространители, предлагая свои наилучшие, наисовременные, наиудобные товары. Если с самого утра, то из вежливости еще выслушаешь, ведь работает же человек, не вымогает. Если попозднее заявится, то уже с усталостью прерываешь и предлагаешь, в ответ на напористость, закрыть его в своем магазине и не выпускать, пока он в свою очередь не приобретёт здесь чего-нибудь на энную сумму. Как правило, такое предложение сразу охлаждает, и он исчезает. Но свято место пусто не бывает: на смену могут тут же заявиться те или иные сектанты, в большинстве своём называющие себя очень удобным для камуфляжа словом «христиане». Спрашиваешь их: «Вы православные, католики, протестанты?» «Нет, - отвечают, - мы христиане!» Понятно почему официальные церкви за голову схватились и челобитные правительству шлют: ну как можно в полнейший постсоветский атеистический вакуум бесконтрольно ворота отворять?! Тут не только перепиской Энгельса с Каутским запахнет. Вот и шныряют по городку то мормоны, то пятидесятники, которые вдобавок еще и на подсекты делятся. Старики-пенсионеры уже жаловаться начинают: кто им адреса даёт, и вообще - кто деятельность такую разрешил, по квартирам ходить? И узнают же, кто одинокий, кто бездетный и кому жить недолго осталось. Психология понятна: стариковский голод общения используют, голод внимания и голод признания. Поговорят, в магазин за продуктами сбегают, как тимуровцы, выслушают стариковские жалобы и воспоминания. А тем чего еще надо? На положительных эмоциях и в секту вступят, и десятину отдадут, и имущество переписать могут, по евангельским заповедям - в церковь для «бедных и неимущих».

И так изо дня в день: жалуются, в секты затягивают, товар втюхивают. И всем высказаться хочется, быть принятым и понятым. Понятно. Не понятно только, почему при этом желающие высказаться о своём (боге, болезни, сне, как правило вещем, прочесть свои стихи), как только открываешь рот поделиться и собственным, тут же прячут уши и спешат вас покинуть. Тут, как в интернете: главное высказаться самому. Вот только получится ли быть услышанным?

Знакомый заглянул. Из Таллина. «В командировке. Заодно к тебе заскочил, - говорит. - Журнал вот тебе, последний номер, привез. Со своей статьёй». И достает журнал «Радуга». Принял. Отложил. Обещал прочесть. Из вежливости тут же объяснил почему не сразу углубляюсь в чтение: мол, хочу не отвлекаясь, вдумчиво. Ранимые же все мы. А сам знаю - не моя тема там, в его статье, его профессиональная. Если всё подряд читать, то и жизни не хватит. А раз не хватит, раз не заложено в человеке такое, чтобы все в себя загружать, значит и не надо, значит выборочно надо, ступенчато - от темы к теме, - если понял, что по-настоящему твоё. Но мы же как: моё - значит на весь мир, самое важное для всех остальных. А уж если не со мной, то против меня. Вот и весь сказ.

- Зайду завтра - скажешь свое мнение, - говорит знакомый уходя. - О статье или о журнале? - переспрашиваю, вспоминая, как этот же знакомый предложил как-то поспособствовать моей публикации в этом журнале, а когда не получилось, признался недоуменно: «И чем ты журналу не пришёлся?»

Вечером, раз обещал, отложив всё намеченное, открыл журнал. Конечно, так до статьи знакомого и не дошёл. На первых же публикациях буксанул, на стихах. Точнее на одном стихе. Да и автор не простой оказался, а посланник Эстонии за ее пределами.

«Мои первые стихи родились во время дождя.
Я стоял посреди улицы, пораженный точно столб, (в слове столб именно «б», а не «п»)
Окаменевший, как жена Лота, в августовском дожде,
В Покоренной стране, которая в тот момент была прекрасна и
Вообще не покорена.
Она была какая-то неземная, была красива.
Сосны благоухали под теплым дождем,
На песке пузырились лужи, я был мал,
Никому не известен.
Мне было хорошо, по особенному хорошо было быть.
Я устремился домой к столу, я понял впервые
Что это стихи-то, что я начал писать.
Это были плохие стихи, напрасно марал бумагу.
И это было счастье, которое не повторится.
Как будто побыл рядом с Богом.
И сегодня чувствую тоже. Почему?»

Прочёл. Задумался. Вновь перечитал. А на следующий день, извинившись перед знакомым, что до его статьи я так и не дошёл, но обязательно дойду, протянул прикреплённые скрепкой к стиху государственного посланника свои строки.

«Эти стихи родились во мне апрельским вечером.
Я сидел посреди комнаты, поражённый, словно столб, окаменевший возможностью
сравниться с женой Лота, как сравнил себя с ней некий поэт
Покорённой страны.
И если поэту в тот момент вдруг показалось, что его покоренная страна
И не покорена вовсе,
То и я вдруг в этот солнечный апрельский вечер
Не посчитал себя покорителем и просто
Мирно сидел на полу
Посреди своей комнаты, вспоминая утренние тучи и запоздалый снегопад.
Но на самом деле я был Покорителем.
Я был им с самого своего рождения,
Даже не догадывался об этом.
И остаюсь им, особенно для таких поэтов.
Этим поэтам плохо и тоскливо всегда и везде.
И если их не покоряют,
То нет оправдания их тоске, нет оправдания их тяги к суициду.
Пусть я буду покорителем.
Настоящим, живым, бесправным и безработным,
Но Покорителем.
Я не напрасно мараю бумагу.
Даже если этот поэт и не прочтёт стихи своего Покорителя…
Ведь он блуждает где-то возле… то есть еще Нигде».

Прочёл мой знакомый этот стих, нахмурился, то ли от текста, то ли от обиды, что не узнал мнения о своей статье, и проговорил: «Теперь ясно почему тебя в этом журнале не любят».

> В начало страницы <