Юрий Фролов

Главы-рассказы из рукописи книги

ПРАВОСЛАВНЫЙ БОЛЬШЕВИК

На заседании бюро райкома разбирали персональное дело председателя колхоза «Сигнал» за сорванный план поставок зерновых и мяса. Мордастому мужику грозили исключением из партии и судом, а он обвинял руководителей райкома в задержке указания о начале уборочной кампании и оправдывался, что хоть злаки и осыпались, но все же, благодаря самоотверженной работе колхозников, собрали на семена будущего года.

А в заднем ряду сидел председатель колхоза «Рассвет» Григорий Петрович Дейцев, и казалось, судя по равнодушию на его лице, что происходящее в маленьком зале его не касается. На самом деле ожидал большую для себя неприятность, хотя по зерновым не только выполнил план, но и погасил частицу долга, сложившегося еще до избрания его председателем в январе сорок второго.

Созрел урожай в суровом краю небывалый, и вовремя приступили к его уборке, но принесли черти уполномоченного из райкома. До него два года подряд на осеннюю страду приезжала заместитель районного прокурора, понимающая деревенскую обстановку женщина, а потому не обращавшая внимания на сбор колосков, за что полагались, как минимум, принудительные работы. Даже наедине заверила, что детвора неподсудна. Знала она и о том, что председатель излишками не только погашает задолженность, но и расплачивается с работниками по трудодням, правда в количестве, едва позволяющем дотянуть до весны, да и то не досыта. Сама мать двоих детей, понимала, что на неполноценном питании вырастет нездоровое поколение, а это уже проблема государственная. Начальство, похоже, не поняло, и ее за крамольные мысли заменили.

Новый уполномоченный, пропагандист райкома, прикатил в Манзоги на «товарной» полуторке и, как донесла колхозная агентура, остановился квартировать у лесопунктовского парторга.

Утром Дейцев собрался было поехать на стан, чтобы осмотреть поля и наметить работу на завтра, но тут в контору заявился щеголь в полувоенном костюме из дорогого материала и хромовых сапогах — прямо отец народов в довоенном одеянии. Не поздоровавшись, строго спросил почему председатель начал уборку пшеницы без разрешения власти. Дейцев невозмутимо объяснил, что издавна на Руси каждый хозяин сам определялся с началом страды. «Значит, вы считаете, что капитализм лучше социализма!» Ответить на прямой намек помешал ввалившийся Сережка Крутов с тяжелым брезентовым мешком в руках, в котором что-то шевелилось. Это что-то — килограммов десять окуней, да еще столько оставил в плетенке у Истока.

Пообещал парнишке отвезти работникам на стан к обеду, а Сережка заверил, что остальную рыбу разнесет по дворам.

«Это как так, на стан и по дворам? — начальственно заговорил уполномоченный. — Рыбу оприходовать. Работающим списать на трудодни, а остальным продать по рыночной цене...»

Тут Григорий Петрович схватил счеты, замахнулся и с придыханием зарычал: «Ты, таракан лощеный! Сейчас я этой штукой на твоей морде все сальды с бульдами нарисую!» Уполномоченный опрометью в двери, и через растворенное окно долетела угроза: «Ты попляшешь у меня!» — и побежал к почте, но дверь на замке. А председатель высыпал рыбу в двуколку, отдал мешок Сережке и уже было собрался ехать, как присеменила бабка Рябушенкова и заголосила: «Петрович, иди скорей! Не то Шкилет прибьет Упал Намоченного!».

Пришел к калитке Клецкиных, а там только старики и ребятишки. Спросил сразу всех, что произошло, и отозвалась Дарья Коломийцева, видевшая предствление с самого начала.

Уполномоченный увидел замок на двери почты — и сразу туда, где показушно орала Дуська, наказуемая Шкилетом за ночной блуд. Уполномоченный решил заступиться за бедную женщину, а супруги сразу вызверились на него. «Ты чего нос суешь?» — поперла на него Дуська и с ходу двумя руками так пихнула, что у того сразу сапоги в небо. Хотел встать, а над ним Шкилет с березовым поленом в руке. Зажмурился и с перепугу, сколько было воды в организме, выпустил в штаны. Подхватился и прямиком к лесопунктовскому парторгу. Через час не только на колхозном стане, но и на десятом участке у лесовиков уполномоченного, с легкого языка бабки Рябушенковой, прозвали «Упал Намоченным». Говорили, что укатил он в город на той же полуторке, но надзирателя взамен райком не прислал и на полях убрались полностью.

Сидел Григорий Петрович Дейцев и ждал своей очереди. Как же, за глумление над представителем партии выдадут на полную железку. Пусть Дуська Клецкина подчинена районной конторе связи, а супруг — ничейный, но началась заваруха в колхозной конторе, и он, председатель — главный тому закоперщик. А на «ковер» вызывались ответчики, кто-то отделывался внушением, некоторым ставили на вид, а кое-кого скупо хвалили. И вдруг первый секретарь объявил конец, можно разъезжаться по домам, но напоследок пригласил пообедать в райисполкомовской столовой, прозванной горожанами литерной.

На выходе из зала столпились, Дейцев оказался задним и нос к носу встретился с Первым. Евгений Александрович предупредил, что на пятнадцать часов приглашает в кабинет. Словно все внутренности оборвались, и, вконец угнетенный ожиданием крупной неприятности, пошел в закрытое для народа заведение общественного питания.

Только здесь, по приезде на райкомовские мероприятия, можно было потешить свой желудок пельменями по смехотворной цене, но сегодня они с трудом пропихивались в горло. Однако отсутствие аппетита не помешало воспоминаниям о службе в Народно-революционной армии Дальневосточной републики. Тогда Евгений Александрович был командиром роты, а он взводным. Пятого февраля двадцать второго года при штурме станции Волочаевка вынес тяжело раненного земляка из боя, а сам дошел до Владивостока. Вновь встретились аж на партийном бюро в декабре сорок первого. Кинулся было к нему, но как ушат воды на голову опрокинул: «Не надо, Григорий Петрович, подставляться. Боюсь, что слежка не снята». Может, и не было тайного надзора, но, как говорят в народе, пуганая ворона и куста боится. А у него три года в Тайшетских лагерях по злому навету. Однако занял пост первого секретаря, и с той поры при встречах лишь приветственно улыбались. Ну, а раз открыто приглашает в кабинет, значит обстановка упростилась или запахло в воздухе паленым.

Явился минута в минуту, секретарша сказала, что Евгений Александрович на месте и показала рукой на дверь. Обнялись, бывший ротный посмотрел на бывшего взводного командира и с печалью произнес:

— Постарел, брат. На голове, как у некоторых в поле: колос от колоса, не слыхать голоса. А у тебя — волос от волоса.
— А ты со снегом на голове даже на том свете не расстанешься, — невесело отшутился Дейцев.
— Присаживайся, — Хмелев показал рукой на диван и спросил: — Догадываешься по какому делу пригласил?
— Наверное, по уполномоченному, — ответил с напускным равнодушием.
— По нем собаки перелаиваться перестали, — усмехнулся Хмелев и добавил: — Из-за него, Упал Намоченного, теперь никто в колхозе соглядатаем работать не желает. Все равно поедут. Тут вот какое дело, — Хмелев сделал паузу и спросил:
— Есть в твоем колхозе Сережка Крутов? — и, получив утвердительный ответ, достал из ящика стола несколько стандартных листов, протянул Дейцеву и со смешинкой в голосе предложил: — Прочти.

Первый листок адресован начальнику районного отдела НКВД* Мыльникову. В нем участковый милиционер сообщил, что двадцать седьмого августа сего года подросток Сергей Крутов сорвал важное культурное мероприятие, проводимое представителем общественной организации «Знание» с жителями деревни Манзоги. Ну и далее — обязательное оформление. Дейцев невольно засмеялся и объяснил

— На такое способен только Сярун.
— Кто-кто? — спросил и нахмурился Хмелев.
— Извини. Так в деревне прозвали участкового Ярун.
— Ну уж заменили бы и «я» на «е», — пробурчал Хмелев и спросил: — Так в чем суть?
— Как участкового обозвал народ — не переделать, — отрубил Дейцев и рассказал о происшествии в конце августа.

Начальник лесопункта Панасенко на своей «Эмке» привез кандидата наук, чтобы просветить жителей Манзоги о растительном мире родного края. Работящие жили на колхозном стане, возить их туда-сюда, на ночь глядя, не было смысла. Да и клуба в деревне нет, а ему, как говорится, вынь и подай.

В школьном коридоре расставили стулья, пришли старики, ребятишки и лесопунктовские — вроде все не знали о качествах кедра, лиственницы и других деревьев. И вот лектор повесил на доску лист с изображением цветка и просветил, что это сибирская орхидея Венерин башмачок. Тут Сережка поднял руку и, получив разрешение, заявил: «А у нас он Кукушкин. Потом, зачем ей башмаки? В Греции тепло и ходит голая. У нас летом ее комары и мошкара насмерть заедят, а зимой плюнешь — и на снег ледышка падает. В магазинах пусто, на базаре так дорого, что ей денег не соберем не только на валенки, но даже на накомарник и трусы». Люди посмеялись и разошлись.

— Надо понимать, что вкалывают на полях бабы и подростки до изнеможения. Пусть приезжают зимой и балабонят сколь угодно, — закончил Дейцев.
— Вот это да, — и, вытирая платком проступившие слезы, нахохотавшийся Хмелев предложил: — Читай следующую ябеду.

Во втором доносе коротко сказано, что несовершеннолетний Сергей Крутов, не имея водительских прав, ездит на колесном тракторе СТЗ, а 23 сентября от лесопунктовского магазина угнал грузовую «полуторку» на десятый участок.

— Что на это скажешь? — спросил Хмелев.
— А что говорить, — начал вдруг посуровевший Дейцев. — У меня через месяц двух трактористов в армию призовут, и весной пахать будет некому.

Бригадир Иван Здота, сам одноногий, учит двух пареньков, чтобы в декабре на курсах в МТС сразу получили документ на право работать. Городским в шестнадцать паспорта дают, значит и наши совершеннолетние. Уже год натаскивается и Сережка Крутов. По возрасту сопляк, но многим нос утрет.

Этим разом в августе на «полуторках» зерно вывозили, он выклянчил у одного шофера порулить и поездил вдоль поля туда и назад. У отца по тракторам и машинам книги остались, и кое-что уяснил. А угона не было. Тридцатого августа в Гадалейскую семилетку отправили ребят, а он остался помогать, сославшись, что в сентябре повторяют пройденное. У нас напряжение поубавилось, дед Платон на озере справлялся, и Сережка собрался на учебу.

Привезли на полуторке кое-что в магазин, и он решился попросить шофера подвезти его до Красного Октября, а там перевезут через реку и три километра пехом до Гадалея. Шофер пообещал по пути с Десятого участка заехать за ним, стал заводить мотор и разрядил аккумулятор. Крутнул ручкой, мотор сдетонировал и заводной железякой по тыльной стороне ладони — аж зашелся от боли. Тут уж не до нашей фельдшерицы. Сережка втолкал парня в кабину, сам на его место и попросил взрослых у магазина подтолкнуть. Мотор загудел, и приехали в поселок лесовиков на второй скорости, потому что из головы вылетело и побоялся, что вместо третьей передачи включит заднюю. Там врач наложил шины и посоветовал везти в город. Ну и где тут угон? — серди-то проворчал Дейцев.

— И как Сережка добирался в школу? — заитересовался Хмелев.
— Панасенко, — назвал Дейцев фамилию начальника лесопункта, — обоих в свою «ЭМку» и довез Сережку до Красного Октября, а шофера — в районную больницу.
— Интересно, Панасенко — жмот, каких белый свет не видел, а тут самолично развозил? — задался вопросом Хмелев.
— Как не порадеть родному сыну, — язвительно отозвался Дейцев и добавил:
— Гипс с руки снимут, придумают болячку и до Победы без липовой брони оболтус доживет. Так что участковый кобель врет и глазом не моргнет.
— Позвоню Мыльникову, чтобы завтра же заменил брехуна.
— Евгений Александрович, не надо. Мы к Ся...Извиняюсь, к Яруну привыкли. Пусть он ездит к нам на мотоцикле без глушителя, по ночам выстукивает на Дуське марши, а днями отсыпается на десятом участке. Я даже, грешным делом, хотел ей премию выдать. Что ни говори, а она, выражаясь по-военному, отвлекла его на ложное направление, а мы на главном — спокойно работаем.
— Доводы веские, — засмеялся Хмелев и признался: — И Сережка, судя по сказанному, парнишка способный. Вот из таких надо делать руководителей.
— Он сам себя сделает. Дай Бог, чтобы Иван Крутов вернулся живым, и представлю его народу вместо себя, — и спросил: — Как ты, Евгений Александрович, думаешь? В честь Победы спишут с нас недоимки?
— Как бы нас не списали к десятилетию тридцать седьмого, — на вдохе вроде как захлебнулся и повалился на диванный валик.
— Светка! — заорал Дейцев. — Где аптечка?
— В столе, в крайнем справа ящике, — заикаясь объяснила заглянувшая секретарша.
— Звони в больницу! — гаркнул ей, а сам вынул из стола коробку, но в медицинских снадобьях не разбирался, потому как за жизнь не довелось попользоваться..

Стащил с Хмелева пиджак и галстук, расстегнул воротник рубашки и принялся массировать грудь, но улучшения никакого. Торопливо принялся перебирать пакетики, склянки, и на глаза попалась знакомая — с нашатырным спиртом. Намочил ватку и поднес к носу. Чихнул, задышал ровнее и глубже.

Тут в кабинет ворвалась пожилая дама с поредевшей от злоупотребления перекисью водорода прической, положила на стол авоську и потянула носом. Подозрительно зыркнула на Дейцева и спросила:

— А вы кто?
— Ангелина Викентьевна, это мой ангел-хранитель, — ответил Хмелев.
— А может, хоронитель? — и, поняв, что переборщила с черным юмором, вроде извинилась: — От запаха нашатыря слезы из глаз просятся.
— Но я ожил, — привел веский аргумент Хмелев и воспользовался случаем познакомить ее с другом: — Он меня в двадцать втором из боя вынес, и потому называю Григорием-хранителем, — и потрафил женщине: — А ты, Ангелина — хранительница.

Не подхалимничал Первый. Все в районе знали, что жена умерла вскоре после его ареста. В прошлом году на фронте погиб зять, через неделю получил «похоронку» на внука, и от инфаркта выходила Ангелина. А она в момент извлекла из сумки прибор, замерила у больного кровяное давеление и мрачно пошутила:

— От такого давления полопаются трубки в вашей легковушке. Коль вы способны острить, представляю каким оно было, — достала пакетик с таблетками, протянула одну и вновь приказ: — Проглотите при мне.
— Повременю, — и Хмелев объяснил: — Интересуюсь продолжением.
— При новом приступе хлебните касторку. Если поможет, уволюсь из больницы, — уложила в авоську медицинский инвентарь и приказным тоном посоветовала: — Домой, в постель. Через час проверю, — и, не простившись, хлопнула дверью.
— Тетя с гонором, — оценил Дейцев и покаянно произнес: — Втравил я тебя в разговор.
— Да ты ни при чем. Черти дернули глянуть на портрет. Показалось, будто, вождь зашевелил усами, — признался Хмелев.
— Скажи, ты Первого мая или Седьмого ноября бюро проводил? — с нескрываемой ехидцей спросил Дейцев.
— Еще чего? — возмутился Хмелев.
— Да ничего. Сегодня День Покрова Пресвятой Богородицы, — напомнил Дейцев и предупредил: — В важные православные праздники людей не стращай — и черти перестанут мерещиться.
— И ты, коммунист, когда прозрел? — заитересовался Хмелев. — Не после боя у Орочки?
Было дело. Летом двадцатого года два десятка партизан, во главе с Хмевым, пробирались к Чите, чтобы влиться в состав армии Дальневосточной республики. Перед деревней Орочки напоролись на засаду семеновцев, и перебили бы их в момент, но пулеметный огонь с колокольни заставил лечь на землю. Дейцев отдал винтовку Хмелеву и с его «наганом» по канаве, заросшей шиповником, добрался до церквушки. По ступенькам в тесном проходе поднялся, на его шаги обернулся казачий урядник, схватил с подоконника «маузер», но Дейцев опередил выстрелом в упор. Схватил за шиворот обмякшего со страху попика, обыскал и револьверным стволом показал на выход. А раз пулемет замолчал, партизаны и поддержавшие их с тыла деревенские мужики с охотничьми ружьями в мгновение навели порядок у околицы. Окружили пленного священника, исполнявшего обязанность второго номера в пулеметном расчете, и Хмелев предложил Тарасу Махитько: «Твоего брата убили, ты и решай». Партизан потупился, наконец глянул и молвил: «Топай с глаз моих, отец святой, а то передумаю». Поп шел съежившись, ожидая выстрела в спину, но никто из бойцов не шелохнулся. А потом этот же поп, отпевал убиенных казаков и партизан. А как же, все они были россиянами, только разно одураченными.
— Но когда же сознательно вернулся в православие? — допытывался Хмелев.
— С началом раскулачивания, — буркнул неохотно Дейцев, замялся и решился: — На произвол не пожалуешься, потому как жить охота. Вот и нашел отдушину к Богу.
— Христианские праздники выходными отмечаешь?
— Труд во благо людское грехом не является. А к самогонке прикладываюсь только в революционные. Людей крутым словом не обижаю. Да вот на твоем Упал Намоченном сорвался.
— Не велика промашка, — и Хмелев полюбопытствовал: — Не боязно молиться с партийным билетом в кармане?
— А я только тебе открылся, — и с усмешкой добавил: — Боязно, но куда денешься. Иначе достукаемся, что коммунистических чистокровок кормить будет некому.
— Силен, — Хмелев покачал головой и спросил: — Когда и на чем домой поедешь?
— Послезавтра на лесопунктовской полуторке.
— Поедешь на «ЭМке», — и предупредил: — Только не отпускай на ночь глядя. У нас спокойно, но чем черт не шутит, — и хотел еще что-то сказать, но помешал телефонный звонок.

Поднял трубку, послушал и ответил: «Да, у меня», — и, положив трубку на рычажки, огорошил Дейцева:

— На кого-то в Манзоги «похоронка» пришла. Сейчас принесут.

Без стука в кабинет ворвалась запыхавшаяся девчушка, подала конверт, и Григорий Петрович остолбенел. Очнулся, показал посыльной на дверь, и в глазах много пережившего мужика заблестели слезы.

— Кому? — спросил Хмелев.
— Алевтине Крутовой, — тяжело вздохнул и подвел черту под надеждой, внезапно ушедшей в прошлое: — Не стало у нее мужа, у детей — отца, а у меня — замены.

Хмелев вышел, попросил секретаршу позвать шофера, и через несколько минут легковушка катилась по ухабистой дороге, а Григорий Петрович Дейцев соображал: «В такой день... Ладно, пусть спят спокойно. Утром скажу. Да, на людях к вечеру оклемаются, и жизнь позовет...»

> В начало страницы <