Пора увяданья
Лесов и полей,
И нету названья
У грусти моей.

А клин журавлиный —
Как стрелки часов.
У милой седины
Легли на висок.

Приметы страданья
Во взоре ее,
Как в час расставанья,
До лучших времен.

До лучших из лучших,
Как будущий стих.
Страдаю и мучусь
Надеждой живых.

Смотрю на угодья родные.
Родительский дом невысок,
Никто меня там не обнимет,
Не скажет мне: «Здравствуй, сынок!»

Никто для меня не поставит
Тарелку с горячим борщом,
И мать не окрестит перстами
Хлеба ломоть за столом.

Родителей светлые лица
Не меркнут в сознанье моем.
Отец мой любил похвалиться
Детьми как несметным добром.

Печальное в доме затишье,
Мерцают в углу образа.
И как утешение свыше —
Иконы живые глаза.

Порой глупец не глупо говорит.
Мудрец порой не вяжет пару слов.
И тот, кто чист, бывает не умыт
И Бог помочь, бывает, не готов.
А потому, мой юный пылкий друг,
Возьми назад слова «не может быть!»
Всегда случиться может что-то вдруг,
Что не понять и что не объяснить.

С чумой не вступишь в диалог
На сходке жизненных несчастий,
Не оградишь родной порог
От силы темной в одночасье.

И не ускачешь в стременах
Вдаль от страдающей отчизны.
А жизнь казалась так длинна...
Успеть бы все переосмыслить.

И было не до куража
С открытым рыцарским забралом...
И никогда его душа
Мучительно так не страдала:
Не высказано жег глагол,
Мысль о любимой надрывала...
И не поставишь на прикол
Шальное время у причала.

Успеть бы в строчки перелить —
Чем жил, дышал, к чему стремился —
Всю благодать родной земли,
Где посчастливилось родиться.

Слово обронить —
Тяжко иногда.
Друга хоронить —
Горькая беда.

Никуда не деть,
Что сближало нас,
Не схоронит смерть —
Все в единый час.

Не схоронит смерть
Дел его живых.
И несу я крест
В меру сил своих.

Виртуальной реальностью разум горит,
Вдохновенною радостью разум горит,
Ненасытною жадностью жизни горит,
И печальною жалостью напоследок горит.

Как будто свершая священный обряд,
О благе своем нам чинуши твердят,
В заботе о людях ночами не спят.
Следы заметают грабежей и растрат.

Я прекрасное сердце в ладонях держал,
Я прекрасному сердцу стихи посвящал,
А теперь я их вспомнить никак не могу,
В спешке все растерял я на том берегу...

Я поэтам великим в стихах подражал,
Своего ничего пусть я миру не дал,
Но растил я детей. И деревья сажал.
И занес себя этим в земную скрижаль.

Гляну в лица друзей — пропадает хандра,
Сквозь вино в хрустале заиграет заря.
Завтра будет ли? Выпьем, друзья, за вчера,
Что связало нас чувством, достойным пера!

Иван Гаврилович, пиши!
Под штормом весла не суши!
Пусть «кабуз» твой, назло штормам,
Играет зрелостью ума.
И слово русское «мастак»
Горит как качественный знак,
Чтобы заядлый книгочей,
Постигнув смысл твоих речей,
Промолвил: все-таки Иван —
Муж из отменных россиян,
Новгородцев остроглазых,
Что все схватить умеют сразу:
Жену за круглые бока,
Быка за грозные рога,
Коня ретивого за гриву,
За горло лютого врага.
И все спокойно, без надрыва,
Как в круге дел неотвратимых
Среди житейской суеты.
Пиши, Иван, и награди
Меня рассказом иль новеллой,
Как отгуляла и отпела,
Но не пропала без следа —
Любви высокой чистота.

Ах, как Муза его молода!
Конь горяч и пролетка крылата,
И он едет незнамо куда,
И все едет, и едет куда-то.

За холмы, где играют в лапту,
Оглашая простор голосами,
Открывать за верстою версту
Нам мальчишескими глазами.