Герберт Цуккер

ОСЕННИЕ КАНИКУЛЫ

Глухариные сладости

«Глухарь без клюквы как мужик без русской печки в избе», — говорил дедушка, когда случалось испугать на болоте тяжелого петуха, лакомившегося ягодой. Особенно обожает птица клюкву, перезимовавшую под снегом и морозцем подпеченную. Весной у такой клюквы под тоненькой кожицей не бывает никакой мякоти — только слегка подзабродивший кисло-сладкий сок и мелкие семечки. Раздавишь яство языком, и во рту почувствуешь вкус сразу всех времен года.

Глухариные токовища обязательно находятся где-то неподалеку от болот с ягодными осыпями. Охотники говорят — если глухарь не наестся до отвалу клюквы — то и свадебной песни исполнить не сможет, да и другие обязанности не в состоянии будет справить.

Глухариные весенние музыки для человека несведущего не воспринимаются, а слышатся, будто кто-то ногтями по спичечному коробку постукивает и тут же вроде точить косу начинает. Те же, у кого сердце от такой свадебной симфонии мартовского леса может даже остановиться от восторга, идут слушать весну к глухариному болоту с клюквой. Ружье не берут. Жалко в песню стрелять.

Дорога от весны в лето на болоте начинается у многих. «Развесистая клюква» — слова, вызывающие кривую усмешку, имеют серьезную основу. Если взять с моховой кочки еле приметный шнурок клюквенного стебля, на котором ягода и растет, и держа его в руках пойти, как по нитке волшебного клубка — в лето придете. Такое нескончаемо длинное растение. Развесистая клюква эта 300 лет кустится. Много силы и в ягоде. Зато в русской глухой деревеньке, где родился мой отец, клюкву вторым хлебом считали.

С картофельными мешками ходили в гиблые бескрайние болота, через которые немцы во время войны не смогли пройти, сколько ни стелили дороги из белых берез. Спасли и деревню Пузаниху клюквенные болота от нашествия, а в послевоенное время кормили — от голода избавили. Позже в каждом доме не одна бочка моченой ягоды стояла в запас на черный день. И меня водил в журавлиные просторы, где мхи под ногами жутковато качались, будто толстое одеяло, водил знатный седой мужичок в трофейной шинели, хромой и немногословный почему-то. Деревенские говорили, что проводник мой будто бы один из семи местных братьев-разбойников, большинство из них погибли еще на царской каторге. В живых остались Павлюк и его брат, закупавший клюкву на приемном пункте. Тоже мрачноватый старый молчун.

Однажды дед Павлюк показал мне все-таки на острове среди гиблого болота остатки землянки и колодец. Братья тут прятались и добро делили. А я нашел только обрывок какой-то тяжелой цепи, а клюквы набрал в округе столько, что пришлось два раза выносить. Хорошо, что в лаптях был. В них и ходить легко, а вода если и набирается, то бесхлопотно и уходит. А главное — если проваливался, выкарабкиваться было проще, чем в болотных сапогах. В то лето хорошо заработал на клюкве. У разбойничьего острова столько было ягоды, что с каждой кочки пригоршнями загребая брал. Но сейчас — в богатых городских супермаркетах клюква намного крупнее. С вишню величиной каждая. Спросил, откуда такая. С какого болота? Отвечают — с хуторского огорода привозят. Там предприимчивый эстонец одомашнил голубику и бруснику приручил. Величиной невиданна. Но домашняя. А во всем домашнем нет такой волшебной силы и вкуса, как в разбойничьей ягоде с дикого болота.

> В начало страницы <