Герман Дикарёв (Таллин)

Про счастье

Счастье — это когда вы сами.
(по Экклезиасту)

Счастье, счастье, счастье... Почти также часто как любовь, любовь, любовь. Отличие то, что при любви случается, что и осязаемое — ну там поцеловали в губки или погладили ягодичку, а в счастье ничего существенно-осязаемого не случается. Счастье — это вы сами, это только внутри нас. Мне даже представляется так, что счастье невозможно получить от какого-то внешнего события, нет — только от работы вашей души. И даже не работы, а потребности. Ну вот как машину, чтобы она работала, надо иногда смазывать смазкой, так и душа время от времени требует смазки счастьем. Вашему «я» понадобилось отдохнуть от расчетов, тревог, огорчений, и ваша душа сейчас все отринет и станет открытой радостному спокойствию, и вы удивитесь вдруг, что как, оказывается, может быть хорошо и согласно на душе. На краткий миг. Скоро душа ваша устанет испытывать это счастье, этот беспричинный восторг и вернется в свое обычное состояние, в свой привычный мир, наполненный тоской и озабоченностью по поводу чего-либо. И я даже теперь так понимаю, что вовсе и не следует стенать и заламывать руки, что вот вы не всегда в восторге и счастье, а все больше в заботах и тревогах. Это так и должно быть Это нужно понимать, смириться и терпеть. Помню, как я после садиковского дня отворил тяжелую деревянную калиточку и вышел на Карла Либкнехта. (Теперь хорошо, если найдутся десять человек, которые все-таки знают, кто это такой был, но я вот ходил по ней, по Карла Либкнехта, каждый день). Был покойный, тихий день начала осени; без солнца, но ясно и светло; за высокими облезлыми заборами желтизна садов, листья и на тротуарчике, что я иду; вот я сейчас приду, а бабушка и поставит передо мной маленькую сковородочку с несколькими дольками жареной картошки. Одно дело есть картошку, когда ее много, и совсем другое, когда всего несколько долек и каждая из них в цене. (Может быть и правда, что еды должно быть мало, а?) Воспоминание о картошке, желтизна садов, выглядывающих из-за заборов; тишина и блеклость красок окрест; сознанье, что долгий трудный день (вышивал крестиком грушу на картонке по дырочкам) позади наполнили вдруг душу покоем и отдохновением, я с блаженством оглядел этот внешний мир и удивился, что вот мне вдруг так хорошо. Иду умиротворенный, шаг, другой, третий, и вот все возвращается на круги своя — война, умерла мама, болеет бабушка, завтра надо будет доканчивать грушу, а через два дома базарная площадь, там, небось, болтаются хулиганистые мальчишки. Но был укол счастья.

В 75 году послали в командировку в Москву. Гостиница «Восход» (или «Восток»?), комната на 16 человек. Но парень, бегает, суетиться, не может от переполнявшего счастья усидеть на месте, предлагает выпить.Отпускник из Магнитогорска, приехал в Москву разжиться румынской стенкой. Теперь достал и радости полные штаны. Вернется в Магнитогорск, соберет стенку и надо будет доставать хороший парадный сервиз — опять радость. А потом томики Хемингуэя... Позавидовал — умеют же люди вкушать жизнь. Видимо, не так уж и прав был, что счастье только изнутри, что только от себя. Может и правда, что человек создан для счастья, как птица для полета. Но когда наконец набьет стенку, опять ведь что-то надо будет доставать.Чтобы быть счастливым.

...Как птица для полета. Да, я тоже так раньше думал, что это есть народная мудрость, типа «баба с возу, кобыле легче». Оказалось, что нет, что это сказал-написал вполне определенный человек. Ни за что не догадаетесь кто. А Короленко! Был такой третьестепенный писатель из третьей линии, но, правда, в то время, когда первую линию составляли Толстой и Чехов. При таком составе первой линии не так уж и стыдно находиться хотя бы вот и в третьей.Это теперь, когда в первой линии Донцова да Ерофеев со Швеллером, то считать себя писателем стыдно и зазорно... Это высказывание Короленко о счастьи очень хорошо подтверждает мое мнение, что процент дураков среди писателей примерно тот же, что и среди нормальных людей.

Мне же больше по душе другой постулат о счастье: хочешь быть счастливым — будь им. Дешево и сердито. И стенку можно не покупать. Быть счастливым — это так просто. Вот японец сидит в своем крошечном садике (2 на 2 метра) перед своим крошечным домиком, в котором кроме циновок ничего нет. Сидит час, два. Нет, он не просто сидит, он неотрывно смотрит на ветку сакуры, где наливается утренней свежестью капля утренней росы. Там столько прекрасного и таинственного в этой нарождающейся капле, а ведь будет еще и тот прекрасный миг, когда она все-таки наполнится и под собственной тяжестью упадет на землю около его скрещенных ног... А вдруг этот японец счастлив сейчас? Нет, а зачем же тогда два часа?..

Допустим, что у вас нет крошечного садика, но зато у вас есть эта ваша комнатка (у большинства русских людей есть комнатка).. Вы подсаживаетесь на табуреточке к окну и смотрите. Падают листья с ближайшей березы, идут куда-то люди, между плотным покрывалом туч и дальними купами дерев узкая яркая полоса закатного золота — от нее невозможно оторвать глаз. Но вот она, эта полоса становится все краснее и темнее, и вот уж нет ничего, только тихие синие сумерки. Тогда тоже можно не зажигать свет, а лечь на диван (койку) и закинув руки за голову, смотреть вверх на еле белеющий потолок, чтобы потом, переполнившись все-таки покоем, прочесть-пропеть тихо про себя: «Выхожу один я на дорогу, предо мной кремнистый путь лежит...»

Сидим на приступочке нижнего этажа и трясемся от страшноватого возбуждения — из-за высокой двухэтажной школы медленно, но неотвратимо наползает на двор безобразно тяжелая иссиня-черная туча. Ее набрякшее водой брюхо прямо царапается о печные трубы школы. Вот она переползает все-таки через гребень школы и у нас во дворе становится темно, как у негра в...в желудке. И что же сейчас такое будет? — всемирный потоп, что ли? Зловещая черная тишина, прерываемая всполохами молний и громом небесным. Илья-пророк поехал на колеснице, говорим мы. Мы все уже ходим в школу и знаем про электричество, но с Ильей интересней.Первые капли шлепаются о земь двора как тяжелые медные рубли от Александра Третьего. И стена воды.

Льет три дня. Все пропитано водой: и огород, и заборы, и сараи, и мы сами, потому что все равно ходить куда и надо, хотя бы и за хлебом в магазин. Все наши домовые женщины уже бегали к бочке и набирали полные тазы этой чистейшей целебной воды, в которой так полезно мыть длинные женские волосы. А и ту бочку тоже не узнать. То это рассохшее квелое создание, годящееся только на растопку печи или для самовара, то теперь — это как та баба-ягодка, которую так и хочется ущипнуть за бочок. Но все-таки три дня — это и много, уже и поднадоело. Сидим с Маечкой у нас дома на широком подоконнике, смотрим как льет и льет.

Бешено скучаем. «Хочешь, я расскажу тебе анекдот?» — говорит Маечка. Я весьма польщен — анекдоты рассказывают не всякому, а только уже оперившимся джентльменам. — Значит так: в магазин приходит мужчина и требует шубу. «Вам доху?»- спрашивает продавщица. «Нет, до пя» — отвечает мужчина. Жду продолжения, но это все — главное достоинство анекдота его краткость. Ну что ж, надо смеяться. Смеюсь. Но Маечку, будущую женщину-хитрованку, не обманешь. «Не понял?» — презрительно спрашивает она. Виновато трясу бородой. — Продавщица спрашивает: «Вам доху?» Доха это такая короткая шуба, а мужчина этого не знает, он думает, что продавщица, как культурная женщина не может полностью сказать это неприличное слово и отбрасывает последнюю букву: «Вам до ху?» — так думает мужчина. И он тоже хочет показать, что он культурный, и отвечает ей в тон: «Нет, до пя». Понимаешь, он отбрасывает последнюю букву «т». Теперь понял?... Вот уж действительно, с дураком свяжешься, и сама дурой станешь.

Наутро бездонное голубое небо, тишь и благодать; что было ненастье напоминает только лужа между нашим домом и горсоветом, похожая голубым цветом от неба, конфигурацией и размерами на Средиземное море, которое я уже проходил по географии.

Лужа — это такое богатство и счастье! Сейчас надо вырезать из толстого куска сосновой коры корпус брига или корвета, вставляется мачта, нанизываюся три белоснежных паруса из тетрадочного листа, а чтобы кораблик уверенно держался на воде, приделывается киль — обломок ножовки, а чтобы он не рыскал, а уверенно держался на курсе, в корму вставляется лезвие старой безопасной бритвы. И вот он уже несется, мой кораблик, на всех парусах. Нехватает только белых клубов дыма от бортового залпа и матросов, лихо бегающих по вантам.

Человек, написавший такие стихи, не мог умереть в своей постели, он должен был пасть в бою. Он и пал на той последней, на той святой войне. Но памятника ему так нигде и не стоит. Зато поставили другому, ну который «лягте на пол, три-четыре» и умер от пьянства. Но мне верится, что памятник поставят, не обязательно поэту, а всем этим чистым и светлым тридцатым годам, ведь только в те года и можно было написать такое стихотворение. Это теперь я слышу по радио: «А я и Буся, а я и Буся», а тогда, в тридцатых мы пели совсем по-другому: «Давай пожмем друг другу руки, и в дальний путь на долгие года»... Но хотел бы я знать, кто это такая — Ибуся?

Пройдет всего три года, и вот я уже просыпаюсь от звука горна на борту шхуны «Лавена». «Лавена» — грузовая шхуна, построенная финнами по репатриации для Советского Союза — а что с них взять с этих нищих финнов? Середина двадцатого века, кому нужна грузовая шхуна?, и шхуну передали нахимовскому училищу. В грузовом трюме нары в пять этажей, спят двести молодых тел. Но подъем. В одних трусах выбегаем на верхнюю палубу. Лето, август, но утренняя холодрыга, туман и изморозь...то есть какая изморозь, просто мелкий дождь. Середина Рижского залива, крупная серая волна. Построились на шкафуте, сейчас будет эта самая «лягте на пол, три-четыре» — физзарядка. Но что я слышу? «Налево, на ванты шагом марш!» Что на ванты, не расслышал, понял только, что вот идти надо, но куда же тут идти? А правофланговый уже лезет на ванты, за ним другой, третий... Позвольте, так это и до меня очередь дойдет, что ли? Но ведь это высоко! О чем они думают, наши офицеры и старшины, а вдруг кто свалится и шмякнется о палубу? — погубили ребенка! Но уже лезу, потому что приказ. Приказ — закон для подчиненного, приказ исполняется и больше ничего. Приказ сначала исполняется, а уж только потом обсуждается. Если будем живы. А сам лезу. Вот и марсовая площадка. Глянул вниз, там, широко расставив ноги и задрав головы, что только не сваливались мичманки, стояли капитан-лейтенант Свирский и старшины — они внимательно смотрели, кто как лезет. Ага, значит, если кто сейчас и свалится, то они и поймают бедолагу в свои крепкие мужские объятия. Испугались, значит, что отвечать придется... Ничего они не испугались, просто они смотрели, кто как лезет, чтобы, значит, на военно-морском параде в городе Ленинграде, посвященном Дню военно-морского флота, знать, кого поставить на какую высоту, а то адмирал подойдет на белоснежном катере, прокричит в мегафон: «Здравствуйте, товарищи нахимовцы!», а он — я, который на самой высокой рее, возьми и упади в холодные невские воды. То-то конфуз будет, будут говорить потом, что вот в Рижском нахимовском училище военно-морская подготовка поставлена ни к черту. На параде поставили меня стоять на самом низу. От греха подальше... Так я и простоял всю свою жизнь на самом низу, куда меня так прозорливо и веще поставил старшина. Но я как-то не особенно сильно огорчался этим обстоятельством — всю жизнь мне представлялось, что жизнь наша, людская, есть такое трудное и интересное занятие, что какая разница в общем-то, где ты стоишь. И прожил я свою жизнь в ладу с самим собой — никогда особенно не врал, никого не обманывал, никому не завидовал, никого не притеснял, ни у кого ничего не отнимал.Так, может, счастье — это и есть возможность прожить в ладу с самим собой?.. Так бывало хорошо иногда, что не заметишь как и пропоешь-промурлычешь: «Капитан, обветренный как скалы...» Однажды не уберегся, она и услышала: «Нищета нищетой, а туда же — все про капитанов!» Женщины, эти наши светочи, что бы мы делали без них.

А город Углич с трех сторон окружен лесом, с четвертой примыкает к Волге. За лето в лес сходим раз пять-шесть, это уж обязательно. Если по грибы, так вроде и действительно по делу, потому как набрать корзинку сыроежек не такой уж большой и фокус, а по ягоды — одно сплошное баловство. Это только так называется, что по ягоды — не скажешь же, что вот пойдем просто прогуляемся, нет — по ягоды. А не помню, чтобы принес домой больше, чем на дне поллитровой баночки. Может даже и на ягодное место напали, а все равно оголодавший и обезвитаминенный организмишко не выдержит, да и покидает в рот собранное. Но зато букет приносили из лесу обязательно. Что это были за букеты! И тебе ромашки, и тебе васильки, и тебе,..а ведь больше и не знаю название ни одного цветка, хотя конечно в букете они все были. А уж как он благоухал этот букет разнотравья!.. Тоже ведь потеря, пусть там хоть и не весть какая. Теперь же, если понадобилось, пошел в ларек, купил пять розочек, и все довольны. А зато за водой ходить к колонке не надо и вместо печки батарея центрального отопления, телевизор со ста каналами — щелк, щелк, а сам на диване лежишь. Хорошо.

В лес хожу с Маечкой. Она женщина, знает когда, куда и зачем, я же теленок — мне сказали, я и пошел. Это так удобно, когда ты не сам по себе, а тобой руководит определенно-целенаправленный товарищ. Разве я знаю, что уже пора идти за черникой? — нет, конечно, куда мне, если я все больше в облаках витаю, а Маечка все знает, хотя и старше меня всего на два года. Но диктаторство это ведь не от годов, а от внутреннего настроя и убранства. Так вот пошли за черникой. По Рыбинскому шоссе. Ну и вышли дураками, потому что по Рыбинскому шоссе на краю города сыр-завод и завод часовых камней, так заводские давно уж и собрали все. Но у Маечки свой прицел, свой резон — там Волга недалеко. Конечно, находишься по этому лесу, спину и колени так наскребет шишками да иголками, всякими комарами да лягушками, что одна мечта-прихоть разовьется — искупаться бы. А Волга-то вот она, тут как тут. Женщины — это есть кладези мудрости и предусмотрительности. Ягод конечно не набрали, ягоды это так, один блезир. А вот и Волга. Жарища та же, но вроде и попрохладней, вроде и дуновение какое-то (Эола что ли?) Полез было к воде, но Маечка сказала, что поищем. Идем по тропинке вдоль берега и загрядываем за обрывчик в метра три. Нашли! Крохотный пляжик, с двух сторон заросли трав и кустарников, а сверху козырек обрывчика; чистейший, утрамбованный волнами песок, нога человека не ступала со времен неандертальца. Раздеваться мне не надо, на мне только трусы, и я уже полез, но Маечка сказала, глядя вдаль на противоположный берег: «Давай купаться без всего». Это значит как обухом по голове! А с чем мне еще сравнить то замешательство, в котором я очутился. Но возможно ли это? — - ведь она же девочка! А...а...а... Но где-то там, в темных глубинах моего я и стала прорезываться мысль-чувство, что, конечно же, нельзя, что, конечно же, это ужас, но все-таки и какой-то сладкий ужас... Скинул трусы и скорей в воду, на глубину, но все же не утерпел и мазнул-оглянулся — у нее там вверху такие припухлости, а что надо бы посмотреть и вниз — уж не догадался или не успел.

Идем домой, благостные и тихие. Из заросли ржи уже виднеются маковки угличских церквей, снизу догоняет нас пароход в Москву. Играет музыка, по палубе ходят нарядные столичные женщины, они видят крошечных нас и думают наверно, что какие эти дети счастливые — у них еще вся жизнь впереди, а сейчас они ходили в лес и несут своим домашним букеты лесных цветов. Может и правда, мы были тогда счастливыми?

А потом я вырос, стал взрослым, и счастье, как жизненная категория, от меня ушло. Какое же счастье, если я знаю, что есть болезни, смерть, войны, голод, ненависть и злоба, зависть и подлость, бандиты и шлюхи?... Но вот тихий осенний денек, покойно и хорошо. Я надеваю джинсы, купленные еще в советские времена; легкую рубашечку, купленную в итальянском городе Пиза на тамошней барахолке за 10 тысяч лир; ноги я обуваю в белые кеды за 170 крон; на голову водружаю панамку за 35 крон и легкий и благодушный отправляюсь в супермаркет (магазин такой) за булочкой, за творожком, за сосисочками... а у меня при этом ничего не болит!

Я при полном параде, выгляжу на сто полновесных долларов, парень хоть куда — а хотя бы и под венец, и у меня при этом ничего не болит. Ну ни в одном глазу. Хорошо-то как. Уж и не помню, чтобы когда мне было так покойно на душе и при этом ничего в теле не болело — уж и не в одна ли тысяча девятьсот двадцать восьмом году?

Так, может, счастье — это когда ничего не болит?

> В начало страницы <