Александр Урис (Нарва)

Ноги или крылья?
(цикл «Лавка»)

«Ты спросишь меня, отчего иногда я молчу,
отчего не смеюсь и не улыбаюсь, или же,
Наоборот, я мрачно шучу и также мрачно
и ужасно кривляюсь. Просто я родился
и вырос на улице Ленина и меня зарубает
время от времени»

(Группа «Ноль», Фёдор Чистяков).

Я вообще­то сам никуда не лезу. Все само собой получается. Бреду по жизни, куда глаза глядят. Может, постичь чего хочу, как некоторые, что университетом такое бродяжничество называли? Брожу не в буквальном смысле с котомкой там, с клюкой, а так, в переносном. Да и далеко ли тут уйдешь? Через сутки в кордон упрёшься. Поэтому и приходится витать. Мне даже сбежавшая жена написала, что взлетел я куда­то. Ей­то хорошо, она за кордоном, есть где развернуться, если, конечно, захочет, а мне остается следовать совету: для того, чтобы путешествовать, не обязательно путешествовать.* И прекрасно становится все вокруг, время течет сквозь тебя, а не ты несешься в его потоке, цапая, что попадется.

Открываешь глаза, и девушка рядом. И это хорошо. А потом она на кухне твоей с сигаретой сидит, нога на ногу. Что­то рассказывает. И я рассказываю. Не помню вслух или про себя. Кофе пьем. Она в комбинации на босо тело и тут доносится:

— Пойдем со мной на конференцию, в центр культурный, а то мне одной скучно туда добираться.
— Пойдем, — отвечаю и время течет вокруг меня словно дымок ее сигареты.

И вот уже я в здании русского культурного центра, вливаюсь в какой­то поток стремящихся в лекционный зал людей. Необычно все вокруг, живое, дышит чем­то, так и хочет меня завлечь своим состоянием, а мне хоть бы что, мне хорошо.

— Давай, — говорит девушка, — со мной пойдешь, ты не бойся, я тебе мандат дам на вход, ты же понял, мы на партийную конференцию идем, русские партии вырабатывают общую программу.
— А потом обратно ко мне вернемся? Мне тоже одному скучно будет добираться.

Она хоть и кивает в ответ, а вижу я: завлекла ее общая атмосфера, не до меня ей, блокноты какие­то достает, очки напялила для солидности. Ладно уж, взял мандат.

Сижу в зале, выступающих слушаю, в окно гляжу, да на коленки девушки. А она не шелохнется, увлеклась, что­то записывает. Может и мне вслушаться, тем более камеры снимают, так и шныряют по лицам, словно знакомых ищут.

Вслушался чуть­чуть: кто­то русскими себя величает, маленькими и обманутыми всеми; кто­то наследниками кого­то, кто, должно быть, получил три четверти века назад пинка от дитяти, которое сам и породил, и очутился хоть и не далеко от столицы**, но все же за кордоном, те с достоинством, с выправкой; третьи, хоть и говорят по­русски, но в программе от слова «русские» шарахаются как черт от ладана. А все, вроде того как, вместе, родня. Вырабатывают что­то. А что тут можно вырабатывать, если на самом деле­то каждый свое гнет. Шушукаются меж собой, подсаживаются. Тут и меня чуть проняло, вспомнил в уме слова Вилли Брандта: «Я не верю в дружбу народов, а верю в дружбу индивидуальностей». Вспомнил и дальше созерцаю. А они разошлись: один за другим выступают, атмосферу нагнетают, друг друга обличают в каких­то кознях и каждый­то вроде все правильно говорит, вот ведь как умеют. Слушаю одного — соглашаюсь, другого слушаю — тоже соглашаюсь и третьего также, а они, оказывается, друг с другом борются. Вот ведь как. Не слышал бы сам, не поверил. И так несколько часов.

А девушка все записывает, анализирует. Хотел её незаметно по ноге погладить, так она так зыркнула, словно не они все, а я с Луны свалился. Скучно мне стало, говорильня какая­то. Жизнь хотят улучшить, как Кронски у Г.Миллера в «Сексусе»***, сначала доведут всех до ручки, а потом показывают, что только они могут изменить положение, спасти остальных. Чего жизнь улучшать, мне, к примеру, и так хорошо. И раньше было хорошо, а они и тогда рвались улучшать, так что можно представить, что еще впереди.

Так бы и спел чего­нибудь, да в голове только слова питерской группы «Ноль» носятся: «Просто, я живу на улице Ленина и меня зарубает время от времени...»

Мне­то слова в самый раз, так не поймут­с, если спою.

Вышли мы из зала, кофе выпили в баре, а она, девушка, меня снова зовет:

— Тут на первом этаже сейчас будет собрание славянских обществ, надо обязательно сходить.

Смотрю за окно, а там стемнело уже, глубокая осень, куда ее одну оставишь, согласился. Снова в зале сидим. Тут попроще, тут каждый выступающий денег просит. Маскарад какой­то. Мне бы еще костюм Незнайки одеть, так как опять я вроде чего­то недопонимаю. Деньги, деньги кругом, все спонсоров ищут, как в газетной графе «знакомства». Один румяный старичок ничего не просит, только улыбается.

— Это — наш лидер, — говорит мне девушка. — Он самый главный. Он один что­то делает, а не предполагает.

Ей бы тоже костюм подобрать, девушке, Знайки, к примеру.

А так как все выступающие денег просили, то стал я думать о деньгах, незнайках, а потом поворачиваюсь к девушке и спрашиваю:

— Слушай, а ты знаешь, почему многие в шутку наши сенты «сантиками» называют? Это из «Незнайки на Луне», помнишь, он очутился со своим другом в самой дешевой гостинице? Намылился под краном, а вода закончилась — сантик, потом неожиданно свет выключили, включить — сантик, койку из стены разложить — сантик...
— Отстань. Не отвлекай!

Наконец и это собрание подошло к концу, ну, думаю, сейчас и ко мне вернемся, а она мне как обухом:

— Ты меня в вестибюле подожди, мне тут надо с некоторыми людьми встретиться, переговорить.

Если сидел я, хоть и отрешённый, но рядом, то сейчас — меня и вовсе покинули, а вдруг, думаю, вообще сбежит, потому что не интересно со мной?

— Давай номерок, я твой плащ получу и буду тебя ждать, а то вдруг гардероб закроется, — подстраховался я.

Стою. Жду. В вестибюле около лестницы тоже стоят, несколько, с «мобирами», массивными печатками, «бисмарками», с битыми носами. У них свои дела, их, наверное, другое интересует. Эти рассусоливать не станут, а тем более просить. Эти, наверняка, берут. Там, в залах, одно, а здесь, по выходу, совсем другое: и права их не интересуют, и деньги у них есть, и те же русские.

Вообще мрачно стало. И день как­то прошел, и не так все и хорошо. Затянуло, все же в свои сети меня время, заставило с ним считаться... Тоскливо, даже выпить захотелось, а с плащом и не отойдешь. Вдруг, смотрю, дверь открывается и в вестибюль с улицы входит старичок какой­то, все уже выходят, а он входит. Маленький такой, в кепочке, с седой бородкой,?вернее, с десятидневной щетиной, рюкзак за спиной. И прямиком ко мне.

— Где здесь, мил человек, собрание?
— А какое вас интересует, тут много всяких было? — отвечаю.
— Ну, славянских обществ, да и партийная конференция тоже.
— Закончились они все, дедуля. Опоздали.
— Опоздал­таки. А я так спешил, так спешил, думал — успею. Из Тарту на попутках добирался. Там тоже на встрече был и сразу сюда.
— Может кто и остался. Вы послушать хотели или встретиться, дедуля? Вы вообще кто, как сюда?..
— Я­то? Я — дирижёр.
— Кто, не понял?
— Дирижер, — он ясно смотрел мне в глаза и чуть улыбался. — Руковожу всем этим.

Я опять непонимающе смотрю на него.

— Ну чего тут непонятного? — объясняет он мне. — Вот они все заседают. Тут, там, в Москве, а я всем руковожу. Дирижирую.
— То есть вы самый главный?
— Ну да.
— Но над вами­то кто­то есть?
— Надо мною он, — старик тыркает пальцем вверх. — Господь Бог. А потом я. Жаль, что опоздал. Опять без меня все решили. Начудили небось. Опять придется корректировать. Вы к какому движению относитесь?
— Да вроде уже ни к какому.

Ну, думаю, слава Богу, все становится на свои места и у всего происходящего дирижер объявился. Только не успевает он, видно, за всеми уследить.

Возвращается моя девушка, удовлетворенная и поэтому на подъеме:

— Фу, все выяснила, договорилась.
— Вот, смотри, — представляю я ей старичка. — Это руководитель всех сегодняшних собраний.
— Правда? — перебивает она меня, а у самой уже огонек в глазах зажегся, как же, с «самим» встретилась.
— Вы поговорите, поговорите, — советую я.

Дедуля и рад стараться. Начал рассказывать, как он Российскую Думу под контролем держит. И складно так, фамилии называет, да всякие подробности.

— Что же мы здесь­то стоим, разговариваем, давайте поднимемся в кафе, присядем и побеседуем, — девушка вновь обо мне забыла. Как же.

Снова сидим, курим.

— А в Белом Доме, как я был..., — рассказывает дед. — Вышел одним из последних, вместе с журналистами и женщинами. Выпустили. Мной Тэтчер давно интересуется, у нее все еще огромное влияние на королеву Великобритании.

Слушаю. Мельком на девушку свою поглядываю. Хорошо мне вновь. Все опять на свои места вернулось: и я, и время, так и вьется оно вокруг дымком от сигареты, а тронуть меня не может.

Наконец и она поняла, какой руководитель перед ней, даже рассердилась. Стыдно ей стало за свою оплошность, да и за соседними столиками на нашу троицу с живописным дедом посматривали с любопытством.

— Не сердись на себя, я вот, например, доволен, если бы не дед... Дед­то необычный, ты заметила? Руководитель, а опаздывает. Я вот что думаю: ты же на первых порах в него поверила, а вот взять, приодеть его, подвезти на «BMV» — дать слово, точно будет всем им руководитель.
— Не поеду я к тебе. Устала я сегодня, — говорит она, — да и ты куда­то взлетел со своим дедом этим.

Что же мне скакать, что ли? Ну, впрямь как жена.

* Совет Чианга из «Чайки Джонатан Ливингстон», Р.Бах.
** Имеется в виду Петербург.
*** Или в «Тропике Козерона»?

> В начало страницы <