Священномученик Илья (Четверухин)

Священник Илья Четверухин. 1912 год.

Священномученик Илья родился в 1886 году в Москве в семье учителя. Окончил с золотой медалью гимназию, поступил в Московский университет на историко-филологический факультет, но потом перешёл в Московскую духовную академию, где его товарищами стали Владимир Троицкий (будущий свщмч. Иларион), Николай Звездинский (будущий свщмч. Серафим) и другие будущие святые. Женился, стал отцом шести детей. Рукоположен в 1911 году, служил в Москве, в том числе был настоятелем храма Николы в Толмачах.

Став настоятелем Николо-Толмачёвского храма в 1919 году, отец Илья нашёл его в бедственном положении. Богатые прихожане, бывшие раньше благотворителями храма, или умерли, или в связи с гражданскими смутами уехали, а в их домах поселилась беднота. Диакон и псаломщик уволились. Не было ни дров, ни муки, ни свечей, ни деревянного масла для лампад, ни церковного вина. Первую зиму храм не отапливался и внутри искрился от инея. Богомольцев почти не было. Но всё же всегда находилось немного муки, масла и вина, и служба не прекращалась. Отец Илья решил служить каждый день. Службы проходили благоговейно, торжественно, спокойно и строго. Отец Илья прилагал много усилий, чтобы каждое слово, произнесённое в алтаре или на клиросе, дошло до молящихся.

Постепенно в храм стало приходить и приезжать всё больше людей. Появились помощники и помощницы. Особенно привлекала личность священника — его доброжелательность, ум, всесторонняя образованность и личное обаяние. Исповедь отец Илья проводил на клиросе, исповедуя индивидуально и обстоятельно, часто предлагая советы и поучения. И постепенно сложилось общество людей, любивших и уважавших друг друга, привязанных к храму и к своему духовному отцу. Все прихожане с радостью принимали участие в уборке и украшении храма, в пении и чтении. Аналои с книгами стояли уже не на клиросе, а в храме, так как священнику хотелось, чтобы как можно больше молящихся участвовало в богослужении.

Пение в храме было заведено простое, обиходное, без вычурности. Чтение было неспешное, чёткое и громкое. По возможности полно соблюдался богослужебный устав, так что даже жившие по соседству старообрядцы стали заходить в храм. Проповеди отец Илья произносил не только за Литургией, но и за каждой почти службой. Иногда это было слово на прочитанный евангельский или апостольский текст или ответы на вопросы прихожан. В этих случаях отец Илья, не готовясь заранее, приникал на несколько минут головой к святому престолу — и выходил на амвон. Говорить он мог и час, и полтора. Речь его лилась свободно, слова звучали ясно и убедительно. Они доходили до всех присутствовавших в храме и глубоко проникали в их души.

В то время как в храме шла глубокая духовная жизнь и преображение душ человеческих и возносились горячие молитвы к Богу о мире и благополучии родной страны, напротив церкви из двери в дверь в здании бывшей церковноприходской школы, превращённой в клуб имени Карла Маркса, велась антирелигиозная пропаганда: провозглашались и развешивались богоборческие лозунги, призывающие к насилию и диктатуре. Под церковные праздники устраивались антирелигиозные мероприятия, и тогда навстречу крестному ходу двигалось шествие с богохульными транспарантами, в адрес молящихся неслись насмешки и ругань, а в священника бросали камни.

В эти годы, в связи с декретом о всеобщей трудовой повинности, священник и его жена обязаны были устроиться на работу, так как служба в церкви таковой не считалась. Отец Илья устроился научным сотрудником в Третьяковскую галерею, а Евгения Леонидовна стала работать делопроизводителем во всеобуче. Священник и его жена рано утром уходили в храм, затем — в должность, затем снова шли в храм и уже после этого — домой.

За своё самоотверженное пастырское служение о. Илия подвергался многочисленным притеснениям со стороны безбожной власти. В начале 1924 года власти поставили батюшку перед выбором — оставить храм или уйти с работы в Третьяковской галерее. Батюшка остался верен своему пастырскому долгу, продолжил служить в храме, за что был записан в лишенцы, с потерей каких бы то ни было гражданских прав. В соответствии с этим отобрали в доме часть комнат, а оставшиеся две обложили громадным налогом.

В 1929 году началась работа по закрытию храма. Батюшка с инициативной группой прихожан до последнего боролся за сохранение прихода, но, несмотря на все усилия, большевики закрыли храм.

Спустя год после этого отец Илья был арестован и был заключён в Бутырскую тюрьму. В тюрьму отец Илья был помещён в небольшую общую камеру, где было столько людей, что на полу между нар лечь было негде, и первое время он спал на грязном полу под нарами.

23 ноября 1930 года Особое совещание при Коллегии ОГПУ приговорило протоиерея Илью к трём годам заключения в исправительно-трудовой лагерь. 3 декабря ему был объявлен приговор. 5 декабря его этапом отправили в лагерь. В этот день его в последний раз видели прихожане при посадке в тюремный вагон, когда он благословил всех провожавших широким священническим крестом.

В начале декабря ударили сильные морозы, и это сделало его переезд мучительным, так как этап с заключёнными ехал в нетопленном переполненном узниками вагоне. Затем пришлось идти пешком более ста километров от Соликамска до Вишеры. Дорогой отца Илью обокрали, отняв у него все тёплые вещи, включая шапку, но он не обморозился, потому что у него всё же сохранились валенки и шарф, которым он закутывал голову вместо шапки.

По приезде на Вишеру в декабре 1930 года он был определён в общие работы. Сначала приходилось в сорокаградусный мороз копать землю, которая едва поддавалась лому, затем пилить брёвна, потом выгребать из-под лесопильной машины опилки, а для этого то и дело нагибаться к полу. И эта последняя работа настолько утомляла, что однажды он в изнеможении упал на опилки и уже не мог сам подняться. Его отправили в больницу, где он пробыл более двух недель. Едва только выписали из больницы, он должен был идти на работы за пятьдесят четыре километра от Вишеры, а силы его ещё не восстановились после болезни.

В письмах рассказывал отец Илья о своих друзьях — заключённых священнослужителях, их было много в то время на Вишере. Как они старались держаться ближе, помогая друг другу. Как вместе молились, читая всенощную или вечерню. Как исповедовались и даже причащались, как-то доставая Святые Дары.

Духовником батюшки на Вишере был архимандрит Донского монастыря отец Архип. Исповедоваться удавалось в необычной обстановке: колют вместе дрова, например, и батюшка в это время исповедует свои грехи, а по окончании исповеди отец архимандрит положит на его голову свою руку и прочитает разрешительную молитву. А молиться, класть на себя крестное знамение и причащаться Святых Таин можно было только лёжа на нарах, закутавшись с головой одеялом.

Лагерь отец Илья воспринимал с трёх сторон — во-первых, с отрицательной: шпана, пьянство, обиды, насилие, бесчеловечное отношение, побои; во-вторых, здесь был целый сонм самых прекрасных людей, а третья сторона — то, как всё это переживалось, отражалось и преломлялось в его душе. И в результате он всегда чувствовал на себе милость и любовь Божию, дивный Его промысел и потому делался ближе к Богу и любил Его всё больше и больше. Никакой внешней религиозности он проявить не мог, но в душе всё пережитое, глубоко скорбное и тяжёлое сделало его ещё более религиозным. Раньше он был религиозен более разумом, а теперь всей душой и всем сердцем полюбил Господа Иисуса Христа.

18 декабря 1932 года, накануне дня памяти святителя Николая, в 4 часа дня в лагерном клубе случился пожар. Друзья священника знали, что в клубе в это время находился и отец Илья, и направились искать после пожара его останки, но не смогли их найти.

20 марта 1933 года Особое совещание при Коллегии ОГПУ, уже после смерти протоиерея Ильи, приговорило его к трём годам ссылки в Северный край и направило распоряжение в лагерь — отправить священника этапом в город Вологду для дальнейшего прохождения наказания.

> В начало страницы <