Признание разбойника

Года два прошло с тех пор, как я слышал этот рассказ, глубоко запавший мне в душу. И кому бы ни приходилось передавать его своими словами, у всех слушавших мою неумелую передачу этого трогательного случая из жизни одного государственного деятеля, занятого массой всевозможных дел и работ, невольно навертывались слезы на глаза.

Как передавали мне люди, близко знавшие этого сановника, однажды он получил письмо, без подписи, приблизительно следующего содержания: «Не старайтесь узнать, кто я — этого вы никогда не узнаете — я преступник и убийца. говорю это по совести, так как и у меня, преступника, все же есть хоть капля совести... Да и где вы будете искать меня, когда и сам я не знаю, на что решусь: пойду ли в дальний монастырь замаливать свои грехи или же, если совесть будет слишком мучить, может, и отдамся в руки правосудия... Но прежде чем умереть в том или другом случае, я хочу побеседовать с вами... Повторяю, вы меня не знаете, я же слишком хорошо знаю вас.

Вы знаете, сколько раз вы должны были быть убитым... Теперь мне все равно; я хочу сказать, что был одним из тех, которые должны были на вас наложить руку. Но Господь не попустил мне. Не попустил Он мне и совершить еще более тяжкое преступление — убить беззащитных детей. Поймете ли вы меня, не знаю, но человеческая душа, это искра Божия, у каждого разбойника где-то глубоко-глубоко, в самом уголке прячется и иногда совершенно неожиданно вдруг вылезает наружу... Как? Почему именно в данную минуту? Судить не нам. На все и всегда воля Божия.

Теперь позвольте мне рассказать вам, что я пережил в качестве убийцы, которым я не сделался на этот раз только по воле Божией. Иначе этого объяснить ни себе, ни вам не могу.

Летом прошлого года без билета прибыл я на пароход в город К. Там в это время бывает много богомольцев и нашего брата, проходимца, тоже достаточно... В монастыре накормят даром, а переночевать летом везде можно — да и поживиться тоже.

Вот иду я с пристани в гору, прохожу мимо калитки, на дверях написано «судебный следователь такой-то». Вот и отлично, зайдем к судебному следователю. Если попадется кто, скажу по-делу; не попадется, значит судьба.

Встречи никакой не произошло, и я свободно спрятался за вешалку с одеждой, осмотрев предварительно окно, в которое и рассчитывал удрать.

Стою я, завешанный одеждой, для предосторожности платок большой, который тут же висел, на перекладину вешалки бросил, чтобы ног моих не видно было, и думаю, что кроме всего прочего, а уж одежда-то вся мне достанется... В это время из другой комнаты через переднюю вошла молодая худенькая женщина с ребенком на руках, вошла в зал, посадила ребенка на пол, зажгла лампаду.

Вижу — сама хозяйка, соображаю: достаток, мол, плох, если даже прислуги не держат... Зло меня разобрало — из-за этих пустяков, из-за одежки этой не стоило бы и руки пачкать, а все стою, двинуться боюсь, дверь в зал она оставила приоткрытой, так что в передней было светло.

Вот зажгла она лампу и остальных детей позвала, пора, мол, уроки готовить. С одним прочла, другому продиктовала, потом, уложив младшего спать, принесла работу и давай на машине шить... Спросила уроки, перекрестила детей и отпустила их спать, только старшему сказала: «Мы еще с тобой задачи не кончили, принеси книжку, она у папы в кабинете на столе лежит».

Вышел сын ее, мальчик лет десяти, в переднюю; шевельнулся ли я, или так уж Ангел Божий ему шепнул, только он бегом вернулся в зал, прижался к матери и говорит: «Мама, мне страшно! Там кто-то есть».

«Кто там может быть?» — спокойно сказала она, однако встала и сама принесла книжку, пройдя мимо меня, и начала объяснять мальчугану, что бояться надо дурно поступать, то есть бояться греха, а когда греха нет на душе, то и страха быть не может. «А если там разбойник? Настоящий разбойник, который так и родился разбойником?»

Она серьезно, как с большим, стала говорить, что разбойников таких, как он говорит, настоящих нет. «Господь их не создавал, а если есть дурные люди, то в этом не их вина, а вина тех, кто их воспитал такими, а если бы, — прибавила она, — этим людям, когда они были детьми, объяснили бы, что дурно, что хорошо — верь мне — они никогда бы не были дурными...»

Эти именно ее слова были для меня больше всего... Вспомнилось мое заброшенное детство, вспомнилось все прошлое, пережитое, когда я никогда и ни от кого не слышал не только слова прощения чужих грехов, но и слова любви и ласки...

Смешно сказать-то, заплакал я тут от ее слов.

Ушел спать и старший мальчик. Ну, думаю, сейчас, наконец, ляжет и она скоро, тогда и я уйду, не замеченный никем. Но не тут-то было. Она еще очень долго шила на машине, наверно, чужую работу, чтобы заработать хотя бы лишний грош для своей семьи.

Начало светать, когда, потушив лампу, она вошла в переднюю, потрогала двери и перекрестила комнату; наконец, затихло все.

Мог я, кажется, не убивать никого, взять все, что было на вешалке, и уйти, но какая-то великая сила, сила любви матери к детям, для которых трудится эта мать, еще уча их, что люди становятся дурными и злыми не сами по себе, а в силу обстоятельств, заставила меня потихоньку уйти, ничего не тронув в этом доме...

Прошло несколько месяцев. Меня, как убийцу, потянуло еще раз взглянуть на тех, кого я мог убить — и не убил. Теперь уже днем захожу в знакомый дворик. На дворе ни души (значит, и подозрения не было, если так беспечно относятся, промелькнуло у меня в голове). Подхожу оборванный, с котомкой за плечами; у открытого окна сидит моя барыня со знакомой и кофе пьют.

Знакомая и говорит: «Смотрите, какой-то бродяга по двору у вас идет, смотрите, чтобы не украл чего!»

«Чего у нас красть-то?» — и, выглянув в окно, спросила: «Что тебе, голубчик?»

Так меня это слово «голубчик» словно обухом по голове ударило...

Шел я, поистине говоря, как убийца посмотреть на место, где не по своей воле не совершил преступление — и вдруг «голубчик». «Водицы, — говорю, — испить захотелось».

«На тебе молочка и хлеба кусочек», — и подает мне кружку молока и кусок хлеба белого. «Сядь тут, на крылечке, отдохни... Денег у меня нет, так хоть кусок подать», — сказала она знакомой.

Сел я, шапку снял, пью молоко и глаз с нее не спускаю, а она продолжает со вздохом: «Вот болезнь мужа одна сколько денег стоила».

«Что, он теперь совсем поправился?»

«Какое, — говорит, — поправился, больной совсем на следствие поехал... Просил было председателя, чтобы назначил другого, но тот только накричал на него. Говорит: «Не желаете служить, никто вас не держит, вы и так два месяца ничего не делали, а за вас другие работали...» Будто он, бедный, виноват, что схватил воспаление легких и пролежал больной».

«Как же теперь его здоровье? Что говорит доктор?»

«Да что говорит, беречься надо, не простужаться, куда-нибудь на Кавказ перевестись бы следовало...»

Она заплакала и говорит: «Чахотка скоротечная грозит, он и так уже кровью харкает... Что я буду делать с детьми, если он умрет! Ведь и теперь, с жалованьем его, и то приходится все самой делать, прислугу я не держу — не на что, да целые ночи напролет чужую работу шью, чтобы гроши заработать».

Задумались обе, а у той, что я убить и ограбить хотел, так слезы и текут, а она их словно и не замечает.

«Вы бы попробовали попросить о переводе его куда-нибудь на юг».

«Кого просить-то? Кто у нас хлопотать будет? Ведь просить можно, когда есть связи, а какие у нас связи... Ведь не его же просить, — кивнула она на меня головой. — Нет, уж видно так и пропадет он, бедный...»

Простилась с ней ее знакомая, поблагодарил и я ее и пошел, а слезы бедной барыни не дают мне покоя — ни днем, ни ночью. Вот, и подумал я, дай попробую помочь ей, и решился написать вам всю правду. Может, и слово разбойника дойдет до вашего доброго, честного сердца... Справьтесь, вызовите эту барыню, расспросите ее; пусть она подтвердит, говорила ли то, что я слышал, стоя за вешалкой в ее квартире ночью, и увидите тогда, что я только правду написал вам и что хочется мне вместо сильных мира сего похлопотать о переводе на Кавказ больного мужа этой бедной женщины».

Письмо было без подписи. Но адрес, имя и фамилия судебного следователя были подробно написаны.

Другой на месте сановника бросил бы это письмо. Но не так поступил он: все подробно рассказал Государю Императору, который дал несколько сотен рублей, столько же прибавил от себя сановник и переслал все председателю окружного суда, прося его вызвать эту даму и рассказать ей содержание письма.

Когда председатель дошел до того места, где сын этой барыни сказал ей: «Мама, я боюсь туда идти. Там кто-то есть», — а потом до признания автора письма, что он ждал только удобного времени, чтобы зарезать ее и детей... — барыне сделалось дурно, и она упала в обморок.

Придя в себя, она поехала отслужить молебен за чудесное избавление ее и детей от насильственной смерти.

Узнав обо всем этом от председателя, сановник устроил для следователя место на Кавказе, где он и сейчас служит, а жена его недавно приезжала поблагодарить сановника, он ее не принял, говоря, что это не он, а тот разбойник ей все устроил.

Из журнала «Кормчий», 1906, № 15.

> В начало страницы <