Н.С.Лесков

ХРИСТОС
в гостях у мужика

Настоящий рассказ о том, как Сам Христос приходил на Рождество к мужику в гости и чему его выучил, — я слышал от одного сибиряка, которому это событие было близко известно. Что он мне рассказывал, то я и передал его словами.

Наше место поселенное, но хорошее торговое место. Отец мой в нашу сторону прибыл за крепостное время в Россию, а я тут и родился. Имели достатки по своему положению довольные и теперь не бедствуем. Веру держим простую, русскую. Отец был начитан и меня к чтению приохотил. Который человек науку любил, тот был мне первый друг, и я был готов за него в огонь и в воду. И вот послал мне один раз Господь в утешение приятеля Тимофея Осиповича, про которого я и хочу рассказать, как с ним чудо было.

Тимофей Осипов прибыл к нам в молодых годах. Мне было тогда восемнадцать лет, а ему, может быть, с чем-нибудь за двадцать. Поведения Тимоша был самого непостыдного. За что он прибыл по суду на поселение — об этом, по нашему положению, щадя человека, не спрашивают, но слышно было, что его дядя обидел. Опекуном был в его сиротство да и растратил или взял почти все его наследство. А Тимофей Осипов за то время был по молодым годам нетерпеливый, вышла с дядей у них ссора, и ударил он дядю оружием. По милости Создателя, грех сего безумия не до конца совершился — Тимофей только ранил дядю в руку насквозь. По молодости Тимофея большего наказания ему не было, как из первогильдейных купцов сослан он к нам на поселение.

Именье Тимошино, хоть девять частей было разграблено, но, однако, и с десятою частью еще жить было можно. Он у нас построил дом и стал жить, но в душе у него обида кипела, и долго он от всех сторонился. Сидел всегда дома, и батрак и батрачка только его и видели, а дома он все книги читал, и самыя божественныя. Наконец, мы с ним познакомились, именно из-за книг, и я начал к нему ходить, а он меня принимал с охотою. Пришлись мы друг другу по сердцу.

* * *

Родители мои попервоначалу не очень меня к нему пускали. Он им мудрен казался. Говорили: «Неизвестно, какой он такой и зачем от всех прячется. Как бы чему худому не научил». Но я, быв родительской воле покорен, правду им говорил, отцу и матери, что ничего худого от Тимофея я не слышу, а занимаемся тем, что вместе книжки читаем и о вере говорим, как по святой воле Божьей жить надо, чтобы образ Создателя в себе не уронить и не обесславить. Меня стали пускать к Тимофею сидеть сколько угодно, и отец мой сам к нему сходил, — а потом и Тимофей Осипов к нам пришел. Увидали мои старики, что он человек хороший, и полюбили его, и очень стали жалеть, что он часто сумрачный. Вспомнит свою обиду или особенно если ему хоть одно слово про дядю сказать — весь побледнеет, — и после ходит сумрачный и руки опустит. Тогда и читать не хочет, да и в глазах вместо всегдашней ласки гнев горит. Честности он был примерной и умница, а к делам за тоскою своею не брался. Но скуке его Господь скоро помог: пришла ему по сердцу моя сестра; он на ней женился и перестал скучать, а начал жить да поживать и добра наживать и в десять лет стал у всех в виду как самый капитальный человек. Дом вывел, как хоромы хорошие; всем полно, всего вдоволь и ото всех в уважении, и жена добрая, и дети здоровые. Чего еще надо? Кажется, все прошлое горе позабыть можно, но он, однако, все-таки помнил свою обиду; и один раз, когда мы с ним вдвоем в тележке ехали и говорили о всяком благодушии, я его спросил:

— Как, брат Тимоша, — всем ли теперь доволен?
— В каком, — спрашивает, — это смысле?
— Имеешь ли все то, чего в своем месте лишился?

А он сейчас весь побледнел, ни слова не ответил, только молча лошадью правил.

Тогда я извинился.

— Ты, — говорю, — брат, меня прости, что я так спросил... Я думал, что лихое давно... минуло и забылось.
— Нужды нет, — отвечает, — что оно давно... минуло, — оно минуло, да все-таки помнится.

Мне его жаль стало, только не с той стороны, что он когда-то больше имел, а что он в таком омрачении: святое Писание знает и хорошо говорит, о вере умеет, а к обиде такую прочную память хранит. Значит, его святое слово не пользует.

Я и задумался, так как во всем его умнее себя почитал и от него думал добрым рассуждением пользоваться, а он зло помнит... Он это заметил и говорит:

— Что ты теперь думаешь?
— А так, — говорю, — думаю, что попало.
— Нет, ты это обо мне думаешь.
— И о тебе думаю.
— Что же ты обо мне — как понимаешь?
— Ты, — мол, — не сердись, я вот что про тебя думал. Писание ты знаешь, а сердце твое гневно и Богу не покоряется. Есть ли тебе через это какая польза в Писании?

Тимофей не осерчал, но только грустно омрачился в лице и отвечает:

— Ты святое слово проводить не сведущ. Не сведущ, — говорит, — ты и в том, какие на свете обиды есть.

Я и в этом на его знание согласился, а он стал говорить, что есть таковыя оскорбления, коих стерпеть нельзя, — и рассказал мне, что он не за деньги на дядю столь гневен, а за другое, чего забыть нельзя.

— Век бы про это молчать хотел, но ныне тебе, — говорит, — как другу моему, откроюсь.

Я говорю:

— Если это тебе может стать на пользу, откройся.

И он открыл мне, что дядя смертно огорчил его отца, свел горем в могилу его мать, оклеветал его самого и при старости своих лет улестил и угрозами понудил одних людей выдать за него, за старика, молодую девушку, которую Тимоша с детства любил и всегда себе в жены взять располагал.

— Разве, — говорит, все это можно простить? Я его в жизнь не прощу.
— Ну да, — отвечаю, — беда твоя велика, это, правда, а что святое Писание тебя не пользует — и то не ложь.

А он мне опять напоминает, что я слабее его в Писании, и начинает доводить, как в Ветхом Завете святые мужи сами беззаконников не щадили и даже своими руками заклали. Хотел он, бедняк, этим совесть предо мною оправдать.

А я по простоте своей ответил ему просто:

— Тимоша, — говорю, — ты умник, ты начитан и все знаешь, и я против тебя по Писанию отвечать не могу. Я что и читал, откроюсь тебе, не все разумею, поелику я человек грешный и ум имею тесный. Однако скажу тебе: в Ветхом Завете все ветхое и как-то рябит в уме двойственно, а в Новом — яснее стоит. Там надо всем блистает: «Возлюби да прости», и это всего дороже, как злат ключ, который всяк замок открывает. А в чем же прощать, неужели в некой малой провинности, а не в самой большой вине?
Он молчит.

Тогда и положил в уме:

— Господи! Не угодно ли воле Твоей через меня сказать слово душе брата моего?

И говорю, как Христа били, обижали, заплевали и так учредили, что одному Ему нигде места не было, а Он всех простил.

— Последуй, — говорю, — лучше сему, а не отомстительному обычаю.

А он пошел приводить большие толкования, как кто писал, что иное простить яко бы все равно, что зло приумножить.

Я на это опровергать не мог, но сказал только:

— Я-то опасаюсь, что многия книги безумным тя творят. Ты, — говорю, — ополчись на себя. Пока ты зло помнишь — зло живо, а пусть оно умрет, тогда и душа твоя в покое жить станет.

Тимофей выслушал меня и сильно сжал мне руку, но обширно говорить не стал, а сказал кратко:

— Не могу, оставь, — мне тяжело.

Я оставил. Знал, что у него болит, и молчал. А время шло, и убыло еще шесть лет, и во все это время я за ним наблюдал и видел, что все он страдает, и если пустить его на свободу, да если он достигнет где-нибудь своего дядю — забудет он все Писание и поработает сатане мстительному. Но в сердце своем я был покоен, потому что виделся мне тут перст Божий. Стал уже он помалу показываться, ну, так верно и всю руку увидим. Спасает Господь моего друга от греха гнева. Но произошло это весьма удивительно.

* * *

Теперь Тимофей был у нас в ссылке шестнадцатый год, и прошло уже пятнадцать лет, как он женат. Было ему, стало быть, лет тридцать семь или восемь, и имел он трех детей, и жил прекрасно. Любил он особенно цветы-розаны и имел у себя много и на окнах, и в палисаднике. Все место перед домом было розанами покрыто, и через их запах был весь дом в благовонии.

И была у Тимофея такая привычка, что, как близится солнце к закату, он непременно входил в свой садик, и сам охорашивал свои розаны, и читал на скамеечке книгу. Больше, сколь мне известно, и то было, что он тут часто молился.

Таким точно порядком пришел он раз сюда и взял с собою Евангелие. Поглядел розаны, а потом присел, раскрыл книгу и стал читать. Читает, как Христос пришел в гости к фарисею и Ему не подали даже воды, чтобы омыть ноги. И стало Тимофею нестерпимо обидно за Господа и жаль Его. Так жаль, что он заплакал о том, как этот богатый хозяин обошелся со святым гостем. Вот тут, в эту самую минуту, и случилося чуду начало, о котором Тимоша мне так говорил:

— Гляжу, — говорит, — вокруг себя и думаю: какое у меня всего изобилие и довольство, а Господь мой ходил в такой бедности и унижении... И наполнились все глаза мои слезами, и никак их сморгнуть не могу, и все вокруг меня стало розовое, даже сами мои слезы. Так — вроде забытья или обморока, и воскликнул я: «Господи! Если бы Ты ко мне пришел, — я бы Тебе и себя самого отдал».

А ему вдруг ответ откуда-то, как в ветерке розовом, дохнуло:

— П р и д у !

* * *

Тимофей с трепетом прибежал ко мне и спрашивает:

— Как ты об этом понимаешь: неужели Господь ко мне может прийти?

Я отвечаю:

— Это, брат, сверх моего понимания. Как об этом можно ли что усмотреть в Писании?

А Тимофей говорит:

— В Писании есть: «...все Тот же Христос ныне и вовеки», — и я не смею не верить.
— Что же, — говорю, — и верь.
— Я велю, что день, на столе Ему прибор ставить.

Я плечами пожал и отвечаю:

— Ты меня не спрашивай, — смотри сам лучше, что к Его воле может быть угодное, а, впрочем, я в приборе Ему обиды не считаю, но только не гордо ли это?
— Сказано, — говорит: «...сей грешники приемлет и с мытарями ест».
— А и то, — отвечаю, — сказано: «Господи! Я недостоин, чтобы Ты взошел в дом мой». Мне и это нравится.

Тимофей говорит:

— Ты не знаешь.
— Хорошо, будь по-твоему.

* * *

Тимофей велел жене с другого же дня ставить за столом лишнее место. Как садятся они за стол пять человек: он, да жена, да трое ребятишек, — всегда у них шестое место в конце стола почетное, и перед ним большое кресло.

Жена любопытствовала: что это, к чему и для кого? Но Тимофей ей не все открывал. Жене и другим он говорил только, что так надо по его душевному обещанию «для перваго гостья», а настоящего, кроме его да меня, никто не знал.

Ждал Тимофей Спасителя на другой день после слова в розовом садике, ждал в третий день, потом в первое воскресенье — но ожидания эти не были исполнены. Долгодневны и еще были его ожидания; на всякий праздник Тимофей все ждал Христа в гости и истомился тревогою, но не ослабевал в уповании, что Господь Свое обещание сдержит, придет.

Открыл мне Тимофей так, что «всякий день, — говорит, — молю: ей, гряди, Господи! И ожидаю, но не слышу желанного ответа: ей, гряду скоро!»

Разум мой недоумевал Тимофею, и часто я думал, что друг мой загордел и теперь за то путается в напрасном обольщении. Однако Божие смотрение о том было иначе.

* * *

Наступило Христово Рождество. Стояла лютая зима. Тимофей приходил ко мне на сочельник и говорит:

— Брат любезный, завтра я дождусь Господа.

Я к этим речам давно был безответен и тут только спросил:

— Какое же ты имеешь в этом уверение?
— Ныне, — отвечает, — только что я помолил: «Ей, гряди, Господи!» — как вся душа во мне всколыхнулася, и в ней словно трубой вострубило: «Ей, гряду скоро!» — Завтра Его святое Рождество — и не в сей ли день Он пожалует? Приди ко мне со всеми родными, а то душа моя страхом трепещет!

Я говорю:

— Тимоша! Знаешь ты, что я ни о чем этом судить не умею и Господа видеть не ожидаю, потому что я муж грешник, — но ты нам свой человек, — и мы к тебе придем. А ты, если уповательно ждешь столь великого гостя, зови не своих друзей, а сделай Ему угодное товарищество.
— Понимаю, — отвечает, — и сейчас пошлю услужающих у меня и сына моего обойти сёла звать всех ссыльных — кто в нужде и бедствии. Явит Господь дивную милость, — пожалует, так встретит все по заповеди.

Мне и это слово его не нравилось.

— Тимофей, — говорю, — кто может учредить все по заповеди? Одно не разумеешь, другое забудешь, а треть исполнить не можешь. Однако, если все это столь сильно «трубит» в душе твоей, то да будет так, как тебе открывается. Если Господь придет, Он все, чего не достанет, пополнит, и если ты, кого Ему надо, забудешь, Он недостающего и Сам приведет.

* * *

Пришли мы в Рождество к Тимофею всей семьей, попозже, как ходят на званый стол. Так он звал, чтобы всех дождаться. Застали большие хоромы его полны людей всякого нашенского сибирского, засыльного роду. Мужчины, и женщины, и детское поколение, всякого звания и из разных мест: и российские, и поляки, и чухонской веры. Тимофей собрал всех бедных поселенцев, которые еще с прибытия не оправились на своем хозяйстве. Столы большие, крыты скатертями и всем, чем надобно. Батрачки бегают, квасы и чаши с пирогами расставляют. А на дворе уже смеркалось, да и ждать больше было некого: все послы домой возвратились, и гостям неоткуда больше быть, потому что на дворе поднялась метель и вьюга, как светопреставление.

Одного только гостя нет и нет, — который всех дороже.

Надо было уже огни зажигать да и за стол садиться, потому что совсем темно понадвинуло, и все мы ждем в сумраке, при одном малом свете от лампад пред иконами.

Тимофей ходил, и сидел, и был, видно, в тяжкой тревоге. Все упование его поколебалось, теперь уже видно дело, что не бывать «великому гостю». Прошла еще минута, и Тимофей вздохнул, взглянул на меня с унылостью и говорит:

— Ну, брат милый, вижу я, что либо угодно Господу оставить меня в посмеянии, либо прав ты: не умел я собрать всех, кого надо, чтобы Его встретить. Будь о всем воля Божья, помолимся и сядем за стол.

Я отвечаю:

— Читай молитву.

Он встал пред иконою и вслух зачитал: «Отче наш, иже еси на небеси...», а потом: «...Христос рождается, славите, Христос с небес, срящите, Христос на земли...»

И только он это слово вымолвил, как внезапно что-то так страшно ударило со двора в стену, что даже все зашаталось, а потом сразу же прошумел шум по широким сеням, и вдруг двери в горницу сами вскрылись настежь.

* * *

Все люди, сколько тут было, в неописанном страхе шарахнулись в один угол, а многие упали, и только кои всех смелее на двери смотрели. А в двери на пороге стоял старый-престарый старик, весь в худом рубище, дрожит и, чтобы не упасть, обеими руками за притолки держится; а из-за него, из сеней, где темно было, неописанный розовый свет светит, и через плечо старика вперед, в хоромину, выходит белая, как из снега, рука, и в ней длинная глиняная плошка с огнем, такая, как на беседе Никодима пишется... Ветер с вьюгой с надворья рвет, а огня не колышет... И светит этот огонь старику в лицо и на руку, а на руке в глаза бросается заросший старый шрам — весь побелел от стужи.

Тимофей как увидел это, вскричал:

— Господи! Вижу и приму его во имя Твое, а Ты Сам не входи ко мне: я человек злой и грешный, — да с этим и поклонился лицом до земли. А с ним и я упал на землю от радости, что его настоящей христианской покорностью тронуло, и воскликнул всем вслух:

— Вонмем: Христос среди нас!

А все отвечали:

— Аминь, — то есть «аминь».

* * *

Тут внесли огонь — я и Тимофей восклонились от полу, а белой руки уже не видать, только один старик остался.

Тимофей встал, взял его за обе руки и посадил его на первое место. А кто он был, этот старик, может быть, вы и сами догадаетесь: то был враг Тимофея — дядя, который всего его разорил. В кратких словах он сказал, что все у него прошло прахом, и семьи и богатства он лишился, и ходил давно, чтобы отыскать племянника и просить у него прощения. И жаждал он этого, и боялся Тимофеева гнева, а в эту метель сбился с пути и чаял смерти единой.

— Но вдруг, — говорит, — кто-то неведомый осиял меня и сказал: «Иди, согрейся на Моем месте и поешь из Моей чаши», — взял меня за обе руки, и я стал здесь, сам не знаю отколе.

А Тимофей при всех отвечал:

— Я, дядя, твоего провожатого ведаю: это Господь, который сказал: «Аще алчет враг твой — ухлеби его, аще жаждет — напой его». Сядь у меня на первом месте — ешь и пей во славу Его, и будь в дому моем во всей воле до конца жизни.

С той поры старик так и остался у Тимофея и, умирая, благословил его, а Тимофей стал навсегда мирен в сердце своем.

Так научен был мужик устроить в сердце своем ясли для рожденного на земле Христа. И всякое сердце тоже может быть такими яслями, если оно исполнит заповедь: «Любите врагов ваших, благотворите обидевшим вас». Христос придет в это сердце, как в убранную горницу, и сотворит Себе там обитель.

«Ей, гряди, Господи; ей, гряди скоро!»

> В начало страницы <