Митрополит Таллинский и всея Эстонии Корнилий

Мой ГУЛАГ

Когда сейчас рассказывают о Соловках, о Секирной горе, где заживо сжигали и мучили, то должен сказать, что я попал в совсем другое время, такого ничего, конечно, уже не было. Говорить о священниках, которые были в заключении вместе со мною, как о новомучениках, не приходится. Не было ночных допросов, не было изощренных издевательств, все велось в рамках законности: протоколы и все прочее. В лагерях, в бараках, где работали, было тепло, т.к. делали мебель, и тепло было необходимо. Остававшийся материал можно было уносить, чтобы протопить свои печи. Решеток на окнах не было, бараки не запирались. В этом отношении привольная жизнь была, ничего не могу сказать. Но заключение есть заключение, конечно, лишение возможности быть с родными и близкими. На архиерейской хиротонии я сказал, что «пришлось пробыть среди чужих и чуждых мне», но все же не совсем чужих и чуждых, потому что привелось встретить многих интересных и замечательных людей: духовенство, верующих самых разных конфессий. Страшных рассказов не было, но все-таки на протяжении этого времени было много такого, что запечатлелось в памяти, и, наверное, останется на всю жизнь. Начну издалека, потому что все, случившееся со мною, подготавливалось заранее.

Я окончил гимназию в 1943 году, и все время после этого был при церкви – и псаломщиком, и алтарником, и прислуживал за богослужениями. Фактически, был церковным работником. А 20 января 1944 меня призвали в немецкую армию, причем в эстонское отделение СС, и я обязан был явиться на этот призыв. Идти в немецкую армию, конечно же, не хотелось, но моих сверстников и соучеников по гимназии уже всех призвали. И вот большой такой длинный стол стоит, за ним сидят эстонские офицеры, а нас всех вызывают туда «в костюме Адама», и стою я перед ними в таком «костюме» и доказываю, что я – церковнослужитель. Конечно, все эти офицеры меня на смех подняли: такой мальчишка – священнослужитель! Но произошло чудо, потому что с правого конца стола сидел какой-то офицер, который вдруг сказал: «Даю Вам два часа, идите на Вышгород, где генерал наш главный, я вам бумажку к нему дам. Какую резолюцию напишет, так и будет». И я с дрожащим сердцем побежал на Вышгород. Там, в канцелярии, офицер какой-то взял мою бумажку и пошел куда-то. Вернулся он обратно минут через пять с резолюцией: «Вячеслав Якобс как духовное лицо мобилизации не подлежит». С этим я и вернулся.

Конечно, это чудо, какой же я священнослужитель, я – псаломщик, алтарник, прислуживаю, со свечкой хожу. Остался я при церкви. Но потом пришло новое распоряжение немецких властей, что все должны явиться на призыв, независимо от исключений, по которым были освобождены от армии. Я помедлил, не пошел сразу, а мое священноначалие решило отправить меня в Ригу, к Экзарху – Митрополиту Сергию, чтобы он меня спас от мобилизации. Митрополит принял меня хорошо и решил послать в Печерский монастырь. Все разрешения нужно было получать в Риге, даже свидетельство о том, что вшей нет, а тогда из Риги – в Печоры. Пока же меня поместили в Рижском монастыре, в нищенском доме. В этом доме я и жил некоторое время, пока документы получал. Хочется вспомнить некоторые моменты, которые остались в памяти.

В то трудное время питались там скудно – одни щи, постненькие такие, вот и все, что было. Хлеба не было, по пайкам получали. А вот как-то сзади какая-то монахиня кусок хлеба мне подложила, обернулся, а там уж никого нет. Когда, наконец, удалось выправить документы, меня отправили в Печоры.

В Печерском монастыре меня встретил наместник отец Павел (Горшков). Потом он был арестован. Он удивительно ласковым и приветливым человеком был, все, что мог, для меня постарался сделать и устроить. А я – еще мальчишка, которому все очень интересно. Вот собрались они во Псков – покупать лошадь. Отец Павел мне говорит: «Хочешь во Псков поехать?». Конечно же, так интересно во Псков поехать, все интересно! Но для этого нужно было получить разрешение. За всеми этими разрешениями меня же и посылали, потому что я немного немецким языком владел.

А в это время в Таллин переехал из Нарвы Владыка Павел. Меня начали разыскивать, потому что нужны были иподиаконы, за мной прислали, и я вернулся в Таллин. Лошадь покупать для монастыря поехали во Псков без меня.

Вскоре и Советская Армия пришла. В 1944 году меня вызвали мобилизовывать в Советскую Армию. Тут тоже посмотрели, что «поп такой молодой» – так своими русскими словами определили, но от службы в армии тоже освободили. Вот так! В 1945 году я женился, и меня рукоположили во диакона, потом – во священника, и отправили в Хаапсалу. В Хаапсалу я прослужил несколько лет, а потом мы с семьей переехали в Вологду, потому что жене моей, заболевшей после немецкой тюрьмы бронхиальной астмой, требовалась перемена климата.

Теперь хочется сказать о таких моментах своей жизни, которые я сейчас определяю как собственную наивность. Еще в Хаапсалу я почувствовал, что певчий один не то чтобы за мной следит, а тяготится тем, что его заставляют следить. Тогда я не придал этому значения, так как не чувствовал за собой никакой вины. Но у меня же были книги, изданные после 1917 года, в эстонское время, и в Эстонии, и заграницей: Бердяев там был, журналы эмигрантские соответствующие, то есть то, что считалось антисоветской литературой. А я, такая наивность, не обращал внимания. Певчий тот просто уехал из Хаапсалу в Таллин, чтобы не связываться с «органами». Секретарем Епархиального Управления в то время был священник Александр Осипов, который потом отрекся от веры. Он мне рассказывал, что интересовались мною, просили характеристику, и он написал в характеристике, что я политически неграмотен. Для чего он этот сделал, я не знаю, но факт тот, что и тут интересовались, а я опять отнесся к этому с той самой наивностью.

В Вологде я развил довольно большую активность, стал ездить по деревням. Там было 800 приходов в свое время, а тогда из них только 18 действовало. Деревни были целые, где от 18-ти лет все были некрещеные. Запомнился такой случай. Как-то я в такой деревне всех покрестил, а потом смотрю, запыхавшийся паренек бежит: «Батюшка, я был в соседней деревне, а здесь всех окрестили, у меня 5 рублей есть, за пять рублей окрести!». Не взял я его 5 рублей и окрестил, конечно. Вот такие картины интересные из жизни. У нас в Вологодском Богородском соборе была одна старушка, Аннушка-алтарница. Она меня предостерегала: «Батюшка, смотрите! У нас один батюшка ходил по деревням, а потом его арестовали». Так что и предупреждения были. Вокруг меня организовывалась молодежь, они бывали и у нас в доме. Моя покойная супруга была глубоко верующим и интересным человеком, до замужества она принимала деятельное участие в Молодежном студенческом движении, писала иконы, была тонким музыкантом – играла на пианино, пела в церковном хоре. Все это привлекало в нашу семью разных верующих людей. Приходили врачи, медсестры, студентки музыкального училища, подолгу засиживались у нас. Были интересные разговоры и беседы на духовные темы, много пели и музицировали, где-то фотографировались. Потом эти фотографии попали в ЧК. Следователь мне показывал: «Ишь, в какой малинник забрался!». Оказывается, велась за нами постоянная слежка. Как-то пришел «мастер» под предлогом, что надо переключать «радиоточку» (тогда радиоприемники считались почти роскошью), а на следствии выяснилось, что тогда было установлено подслушивающее устройство! Незадолго до ареста все какие-то типы ходили около нашего дома.

Вот так пять с половиной лет прослужил я в Вологде. Меня должны были наградить к Пасхе наперсным крестом по представлению Владыки ГАВРИИЛА, но 27 февраля 1957 года меня арестовали.

Накануне ареста 25.II.1957 года, священник Вячеслав Якобс, матушка Татьяна Петровна и дочери – Елена и Мария.

У меня много книг было, надо было своевременно все перебрать и ликвидировать те, которые могут показаться подозрительными. А я, по наивности, все сохранил. Когда пришли с обыском, для них это было настоящее открытие. Каждую строчку старались определить как антисоветскую. Были вырезки из газет с иллюстрациями, со статьями духовного содержания, я их хранил, давал читать, если меня просили, а на обратной стороне могла быть какая-нибудь антисоветская статья без начала и конца. Ведь ничего существенного. Но все это мне приписали. Из книг, в основном, в моем деле фигурировали: Бердяев, потом «Былина о Микуле Буяновиче» и еще пару книг. Изъяли гораздо больше, но ничего потом не вернули. Должен сказать, что у меня каких-то обид ни на кого не было – ведь, давая читать что-то людям, я считал, что приношу духовную пользу, и меньше всего предполагал, что можно мои действия истолковать как антисоветские!

Начались допросы. Все это время я в одиночной камере сидел, но не голодал, питание было. Передачи передавали. Меня очень интересовало, как отнеслись к моему аресту прихожане. Осуждают или сочувствуют? По передачам, по тому, что передавали, я догадался, что посылают не только из дома, а и из других мест. Переписка с женой разрешалась. Когда ей разрешили свидание, я узнал, что по городу распространяются слухи о том, что «попа посадили, который в Причастие рак клал», она как-то слышала сама, когда в магазине в очереди стояла.

Был собран материал. Следователь как-то целый конверт вынул, в котором была масса семейных фотографий. Откуда он их взял? Например, я мальчиком с отцом сфотографирован. Отец мой был офицером царской армии, после революции попал в Эстонию, а в 1942 году его расстреляли. Но я только недавно об этом узнал, так как после его ареста не мог добиться о нем никаких сведений.

Следователь спрашивал: «А это кто? А кто это?». Значит, все эти годы материал тщательно собирался, только ждали момента, когда можно будет сфабриковать «дело». И, конечно, такой момент настал в хрущевское гонение. Надо было в разных местах захватить деятельное духовенство и припугнуть.

Потом вдруг как-то ко мне приходят в камеру и говорят: «Вот тут сосед в камере больной, у него сердце больное, надо, чтобы он был с кем-то вместе». Он оказался священником, который отсидел уже срок. И опять-таки я проявил наивность, надо было молчать. А наши разговоры то ли подслушивались, то ли передавались, и после этого изменился стиль допросов.

Без конца вызывали разных свидетелей. Таскали на допросы всех близких к нам, всех, кто часто бывал у нас дома. «Малинник этот» – девушек верующих. У нас была одна на инвалидной коляске, с парализованными ногами, даже и ее привозили для допросов. А иногда устраивали и очную ставку. Некоторые глупые показания давали. Я не могу обвинять, что они хотели меня засадить или что-либо сделать. Но кто-то был напуган, а кто-то, наоборот, держался смело и независимо, и ничего с ними поделать не могли. Задавали провокационные вопросы. Была одна медсестра, я говорил ей: «Вы и за братом больным должны ухаживать, и на работу ходить, да еще и общественной работой занимаетесь! Выберите что-нибудь одно!». А она сказала, что я отговаривал ее от общественной деятельности! Мне устроили с нею и еще с одной девушкой очную ставку. Следователь старался всячески запугать их, так поставить вопрос, чтобы показания обернулись против меня. Говорят мне: «У вас есть вопросы к свидетелю?». И я спросил: «Разве я вас антисоветски настраивал?». Она так горячо ответила: «Да что Вы, нет, конечно, никогда!». Следователь и прокурор, которые тоже там был, головы опустили, замолчали: «Ну что ж, придется и это записать».

Предъявлялись мне, главным образом, два обвинения: то, что не был в немецкой армии, а раз не был, значит, специально вел какую-то работу. Это было основное. Все и вертелось вокруг этого. Книги я, действительно, давал читать. Бердяева дал одному священнику, который учился в Ленинградской семинарии заочно. Он показал книгу профессору, который был известен как «стукач» – оттуда это и пошло. А второе – разрешение на поездку во Псков покупать лошадь для Печерского монастыря, которое им попалось. «Вы не за лошадью ехали, а со специальным заданием!» Крутили с этой бумажкой, наверно, почти недели три. Не вызывали на допросы, следователь ездил во Псков и в Ригу. А когда суд был, то обвинял меня прокурор области, и он кричал: «Надо ему 25 лет дать, у него руки в крови, но нам не удалось доказать этого и всего прочего». Ничего такого, конечно, и нельзя было доказать, чтобы приписать измену родине. Обвинение было предъявлено по статье 58.10: «Хранение и распространение антисоветской литературы и клевета на советскую действительность», причем по второй части. Во второй части 25 лет можно было дать... Суд рассмотрел дело, а в нем было нарушено два пункта, некоторые вопросы адвокат вообще не затронула, так как считала, что достаточно моих показаний, чтобы их не включили в дело, а их все-таки включили. Но то, что она опровергла, уже не смогли включить в обвинение. В общем, суд переквалифицировал обвинение со второй части на первую, и дали мне десять лет лишения свободы. Возили на суд в «воронке», в отдельном бункере, где можно было только сидеть, а если охрана прислонялась к стенке, то дышать становилось трудно. После объявления приговора на меня надели наручники, хотя и не положено было – я же не уголовник какой-то опасный! Адвокат предположила, что для того, чтоб не смог людей благословлять! Народу на суд пришло много, но в зал пускали только свидетелей.

Следствие шло почти четыре месяца – в феврале меня арестовали, а в мае осудили.

Посадили меня в «столыпин», вагон такой. Раньше, когда шли в церковь через железнодорожный мост, «столыпин» этот был нам виден, оказывается, без заключенных. А «столыпин» – это гуманное решение Столыпина – не пешком гонять заключенных, а везти по железной дороге. Такой как будто бы обыкновенный купированный вагон, но на той части, что выходит в коридор, решетка, которую закрывали на ключ, а за нею были заключенные. Причем сажали так: внизу два места, наверху два места, но там перекидывалось такое перекрытие, так что еще два места получалось наверху, т.е. уже шесть, а на самых верхних полках еще два, таким образом, в одном купе помещали по восемь человек. Когда меня отправили по этапу, я впервые встретился с «зэками», т.е. заключенными. И вот интересно первое впечатление от общения с этими людьми, преступниками. Конечно, вопросы: кто ты такой, да за что тебя, да третье-десятое. Да, «поп». Но ни одного слова насмешки, дерзости... «Сколько лет – десять? – не будешь столько сидеть!». Простой «зэк» хотел утешить. Настоящие преступники, а что-то хорошее хотели сказать. Такое было человечное отношение.

В «столыпине» я сначала был один, потом в Ярославле подсадили еще двоих, которые по 58-й шли, «политические». Такие они озлобленные были, наговорили начальству что-то такое, и их посадили. Больше с ними я не общался. Приехали в Мордовию. А в Мордовии первые лагеря еще при Ленине были построены, центром был Саров, а кругом были все «лагпункты». В мое время уже многих «лагпунктов» не было. Когда привезли в лагерь, то разделили на две группы: желающих и не желающих работать. Были такие, которые говорили: «На чекистов мы работать не будем, пусть они кормят».

(Окончание лежит здесь)

> В начало страницы <