К 80-летию Владыки Корнилия

19 июня Его Высокопреосвященству, Высокопреосвященнейшему Корнилию, Митрополиту Таллинскому и всея Эстонии исполняется 80 лет. В преддверии юбилея мы публикуем воспоминания Владыки о разных периодах его жизни. Надеемся, что эти рассказы станут добрым напоминанием дней минувших.

Митрополит Корнилий повествует о своем пути в Церкви. Записал священник Алексий Колосов.

(Продолжение. Начало см. в №№ 4, 5.)

Вологда

Накануне ареста.

Сложности приходской жизни в Хаапсалу не были причиной моего желания покинуть этот приход. Но состояние здоровья моей жены вынуждало искать места, более подходящего для нее. Моя тетка, которая была сослана в Киров (Вятку) и жила тогда там с семьей, написала мне, что освободилось несколько мест в самом Кирове, поскольку арестовали сразу нескольких священников. Мы решили обратиться к епископу Гавриилу (Огородникову), временно управлявшему тогда Кировской епархией, с просьбой о переводе на службу из Эстонии в Киров. Но кировский уполномоченный по делам религии был почему-то против моей кандидатуры. Тогда Владыка, основная кафедра которого находилась в Вологде, предложил мне перейти в Вологодскую епархию. Я согласился и был назначен пятым священником в Богородскую кафедральную церковь.

Для моей семьи выделили половину церковного дома, недалеко от храма. Было там две комнаты и кухня. Потолки низкие. Удобств никаких. Отопление печное. Воду приходилось носить в ведрах с колонки, которая находилась на углу улицы. Электричества не было — только керосиновые лампы. Но при доме был большой земельный участок, на котором я посадил яблони, кусты, картошку; к большому недоумению вологжан, разбил сад, в котором было много самых разных цветов. В Вологде цветов на участках не сажали. Только на склонах канав для воды перед домами в изобилии росли космеи. Так что наш сад стал чуть ли не достопримечательностью!

С мебелью тоже скудость. Мы привезли из Таллина трехстворчатый платяной шкаф с изогнутой средней дверцей. Соборный староста стал сокрушаться: «Ишь, как в дороге дверцу покоробило-то!»

Понемногу стали устраиваться.

Я сразу же включился в церковный ритм Богородского храма.

Богородская кафедральная церковь в Вологде. Верхний храм.

Странное название — «кафедральная церковь»... Может, это связано с тем, что Вологодский кафедральный собор, построенный при Иоанне Грозном, не действовал, был закрыт, а архиерей не хотел использовать громкое название «собор» для кладбищенской, по сути, церкви. Храм этот на Богородском кладбище возле вокзала был большой, каменный, двухэтажный, посещался очень интенсивно. Утром идешь на службу через «Горбатый мост» (виадук над железнодорожными путями) и видишь прямо толпы народа, с поездов направляющиеся в церковь. Приезжали люди из далеких окраин Вологодчины. В области, где некогда, до революции, было два викариатства — 800 храмов, много монастырей, — на всю епархию осталось всего лишь восемнадцать действующих церквей. Большинство верующих приезжало для молитвы, исповеди и причастия в Вологду на поездах или, в летнее время, — по реке Вологде на пароходах.

Епископ Гавриил, клир и работники Богородской церкви. 1953 г.

Жизнь церковная была очень интенсивной. Владыка Гавриил служить любил и совершал богослужения очень часто. Жил он при кафедральной церкви в бывшей кладбищенской сторожке без особых удобств. В Вологде мне пришлось служить под непосредственным его руководством. Епископ Гавриил был достаточно требовательным к исполнению богослужений и треб. Отчасти он и сам осуществлял духовное руководство приходившими в храм людьми. Владыка был репатриантом из Китая. Человек духовно настроенный, он знал церковный устав, ежедневно почти бывал в храме и если сам не служил, то стоял в алтаре и молился. Богослужения совершались каждый день утром и вечером, в будние дни — в нижнем, а в праздники — в верхнем храме. В великие праздники Божественные Литургии совершались и в верхнем, и в нижнем храме. В нижнем — ранняя, в верхнем — поздняя, возглавляемая архиереем. Нагрузка для духовенства большая, так что назначение пятого священника было вполне оправданным. Число священников менялось от трех до шести. Конечно, когда оставалось только трое — бывало очень трудно. Тот, кто служил раннюю обедню, потом совершал все требы.

Крещение. Освящение воды. Священник Вячеслав Якобс (второй слева), г.Вологда.

Много приходилось крестить — иногда более ста крестин за один раз. Дети маленькие, а ведь каждого надо и миром помазать, и елеем, и в купель окунуть и т.д. — времени уходило много. Дети устают, хотят есть, пить и пр.... А стоит одному заплакать, остальные продолжают «концерт». Крестные волнуются, священник тоже.

Был у меня такой случай. Спрашиваю у крестной: «Как имя крещаемого?» Она отвечает: «ЛЁВ!» Я решил поправить: «Не ЛЁВ, а ЛЕВ». Крестная отвечает: «Значит, ЛЕВОНИД!» «Так ЛЕВ или ЛЕОНИД?» Она подумала и говорит: «А кажется, ЛЕВОНТИЙ!» Пришлось задержать крестины, искать мать, чтобы разобраться, с каким же именем все-таки крестить мальчика: Лев, Леонид или Леонтий! Такие вот казусы случались.

Количество венчаний доходило до пяти-шести в день. Редко венчали одновременно несколько пар. Интересно, что в храме для невест имелась «дежурная» фата, которую в просторечье называли «уваль», видимо, от «вуаль». Некоторые невесты надевали белое платье и русские сапоги, а если еще к этому тюлевая «уваль»!!! Мне запомнилась одна невеста: скромное светлое платье, а на голове — белая шаль. Так красиво!

Приходилось как-то успевать с требами до вечерней службы. Архиерей не требовал, но высказывал пожелание, чтобы в воскресенье вечером все священники приходили на акафист. Акафисты на распев служились также по четвергам — Николаю Чудотворцу и по вторникам — чтимой иконе Божией Матери «Скоропослушница». Эти акафисты читал Владыка сам, ему сослужило соборное духовенство. Случалось и такое, что с Владыкой оставался служить Литургию один настоятель — отец Николай Гусев, искренний и добрый священник. Треб на дому тоже бывало достаточно много: крестин, соборований, причащений. А вот общих, массовых соборований Великим Постом, как теперь возникла традиция, никогда не совершали. Не было принято и класть на канон обильные приношения в родительские субботы.

Иногда, если в соборе было достаточно духовенства, выдавалась и неделя отдыха, которую можно было использовать по своему усмотрению. Постепенно у нашей семьи сложился круг знакомств с церковными и верующими, жившими и в самой Вологде, и в округе. Они бывали и у нас в доме. Моя покойная супруга была глубоко верующим и интересным человеком. Ее всегда и везде любили. До замужества Татьяна Петровна принимала деятельное участие в Молодежном студенческом движении, писала иконы, была тонким музыкантом — играла на фортепиано, пела в церковном хоре, много читала как светской, так и духовной литературы. Это привлекало к нашей семье самых разных верующих людей. Многие делились с нею своими сокровенными переживаниями, советовались. Она умела найти общий язык с самыми разными людьми, как настоящая матушка.

Вологда была местом ссылки. Но люди там жили удивительные. С целым рядом из них мы сошлись очень близко. Репатрианты из Китая — Токмаковы... Бабушка — генеральша Прасковья Михайловна, ее дочь — Александра Гервасиевна, очень сердечный, добрый человек. Помню, когда мы приехали в Вологду, нас сразу же привели к себе и накормили обедом. Александр Константинович, окончивший в Китае английский колледж — секретарь епископа Гавриила, человек добросовестный и пунктуальный, очень чопорный, он тщательно и скрупулезно приводил дела по всей епархии в идеальный порядок. Их дочь Ирина, которая потом училась в Таллинском художественном институте. Бобковы, очень радушные и хлебосольные хозяева... Борис Федорович — бухгалтер Епархиального управления, москвич, много рассказывавший о революционных событиях 1905 года... Местная интеллигенция: врач — Антонина Николаевна Мурашова, всегда приходившая на помощь, если заболевали дети (в 1954 году у нас родилась вторая дочь), медсестры, студентки из музыкального училища — Нина Шалабанова и Тамара Нелидова, несколько девушек: Настя, Густя, Аля с больными ногами, которую подруги на инвалидной коляске возили в храм и на руках поднимали на второй этаж церкви, Верочка Фомичева, портниха, сшившая когда-то первый свой подрясник мне, а потом ставшая портнихой в Загорске... Шура (мы ее звали «Шуренкой» — очень любила поплакать и от радости, и от горя — Царство ей Небесное, умерла...), Евстолия, медсестра Александра Александровна, Инна, Аля горбатенькая — удивительно светлый человек, Надежда, монахиня Серафима — удивительно чистой души... Да много, всех не перечислишь. Подолгу засиживались у нас. Велись интересные разговоры, беседы на духовные темы, много пели и музицировали.

В монашеской келье. Монахиня Серафима.

Очень мы сблизились с семьей отца Геннадия Яблонского, который служил во втором вологодском храме — на Лазаревском кладбище. Познакомился я с ним в Ленинградской духовной семинарии, в Вологду он приехал из Белоруссии, можно сказать, по моему «приглашению».

У Яблонских было трое детей — две дочери и сын, приблизительно одного возраста с моей старшей дочерью. Отец Геннадий — большой умница, учился заочно в Духовной академии, знаток церковного устава. Семья очень музыкальная. Все пели прекрасно, легко переходя на ту партию, где нехватало голосов.

Надо сказать, что вологодское духовенство было очень разным: и «простецы», и интеллигенция, многие прошли через заключение и ссылки. Владыка Гавриил старался всех устроить на приход и давал все церковные награды за годы, проведенные в заключении. Несмотря на разницу в возрасте, воспитании, образовании, не было среди нас какого-то недоброжелательства, зависти. Всегда вместе отмечали именины, праздники. Много рассуждали на серьезные темы, но и много веселились, пели народные песни...

Меня часто вызывали с требами в районы. Приходилось на целую неделю уезжать из дома. А там, переходя из деревни в деревню, совершать практически все требы. В некоторые районы ездил особенно часто, в город Сокол, например. Он был густонаселенным. Там жило много верующих, а храма не было. Стоило появиться священнику, так сразу же в одном из домов собирались люди.

Немало километров исходил я пешком — и зимой, и летом. Теперь у многих священников есть автомобили, а тогда об этом и речи не было. Если куда-нибудь подвезут на лошадке, то это — исключительный случай. Зимой особенно трудно пешком ходить — нужно строго придерживаться дороги, проложенной через поле, она утоптана, а если свернешь вправо-влево, можно в снег провалиться по пояс и даже глубже, да и неизвестно, как оттуда выберешься. А иногда и опасно — бегали одичавшие собаки, которые могли напасть.

Но характерно — народ глубоко религиозный. К священнику относились с большим уважением везде, где приходилось бывать. Во всех домах, даже и у не особо верующих, висели иконы — и в Вологде, и в округе вологодской. Если ехал куда-то поездом, например, до станции Сухона или до Пундоги, то оттуда на велосипеде до Гостинской, деревня такая, где меня ждали. В Гостинской в большом доме жили четыре сестры, незамужние, держали корову. Две из них работали на железной дороге, идти до которой километров десять-пятнадцать, работа тоже тяжелая, а две хозяйничали дома: на них был огород и все прочие домашние работы — все это приходилось делать с большим трудом. Когда я приезжал, собирались те, кто хотел причаститься, приходили люди из ближайших деревень.

Помню, как-то завернул по дороге в деревню Денисовскую, остановился у одной инокини из закрытого вологодского монастыря. Она попросила пойти в соседний дом — то ли молебен отслужить, то ли что-то еще. В тот момент меня не ждали. Смотрю — сидят две старушки, читают... Что бы вы думали? «Лествицу!» А они даже и не были монахинями.

Как-то я приехал по вызову на железнодорожную станцию Семигородняя. Там один достаточно молодой человек построил дом себе, так он не хотел входить в новый дом, пока не освятили. Там же пришла ко мне молодая женщина с такими серьезными и глубокими духовными запросами, а было ей всего лет 25. Какая духовная потребность! Поселок большой — целая улица. Пригласили меня еще один дом освятить, а туда пришла соседка... В результате по этой улице я из дома в дом ходил до позднего вечера. Может, дома два или три всего не посетил со всей улицы — остальные все освятил, причем обязательно просили отслужить и водосвятный молебен.
В других районах в пасхальный период все дома с молебнами обходил, ну и, конечно, везде собирались на крестины... Помню, как-то зимой где-то я ходил и надо было идти в деревню Перевоз, а она — на другом берегу реки Сухоны. Только по льду можно перебраться. На одном берегу — Перевоз, на другом — Шишкино. Подхожу, спрашиваю, как перейти реку. Одна женщина отвечает: «Ой, река уже тронулась, и перейти невозможно». Что делать? Тут она внимательно присмотрелась ко мне и спрашивает: «Вы не батюшка будете?» Я ответил утвердительно. Она мне: «Батюшка, там уже более десяти ребенков собралось в Шишкине, чтобы покрестить!» Я крестил, чаю попил. В той деревне заночевал и дальше отправился. Лодку мне достали, перевезли. Деревня Перевоз так называлась потому, что там раньше паром ходил (в то время уже, конечно, никакого парома не было). Когда-то деревня называлась Екимов Перевоз. Его обслуживали всей деревней, и доход получала с этого вся деревня, но делился доход неравномерно — сегодня одни перевезут много народу — много получат, а завтра другие мало перевезут — и ничего. Решили нанять мужика по имени Еким, чтобы он перевоз обслуживал, а деньги стали делить поровну. В доме, где я останавливался, вся семья была глубоко верующая. Там меня уложили спать в комнате, где жил кто-то из семьи — удивительный дух в ней царил! Чувствовалось, что это — намоленная келья, в которой живет верующий человек, высокой духовной жизни.

Весь строй жизни в вологодском крае был религиозным. Этот настрой передавался потому, что вологодская земля — монашеская страна. Есть такая книга Муравьева — «Северная Фиваида» называется. Очень интересная книга. Писатель описывает посещение ряда монастырей, причем очень углубленно: об уставе, о духовном строе монастырей.

В мое время уже ни один монастырь не действовал. Ближайший к Вологде монастырь, Прилуцкий, почти вошел в черту города и неплохо сохранился, но там какая-то воинская часть стояла, так что доступа туда не было. Теперь он открылся, и даже обозначены места, где некогда мощи находились.

Сначала меня хотели назначить в город Устюжна, но потом архиерей решил меня все-таки в Вологде оставить. Интересно, что в Богородской церкви тогда все священники были Николаи — четыре Николая! Чтобы их не путать, настоятеля называли просто «отец настоятель», а других — по отчеству различали: отец Николай «Антоныч», отец Николай «Михалыч» и отец Николай... забыл, как!

В Вологде и вторая действующая церковь была, кладбищенская, на Лазаревском кладбище. В ней служили два священника. Настоятель ее — старый священник — отец Александр Беляев из потомственной священнической семьи. Его дед, отец и сам он служили в одном селе. В советское время храм закрыли, а отца Александра арестовали. В заключении ему приходилось клеить коробки, материалом для которых служили церковные книги. Такая злая ирония судьбы! Когда освободился, служить ему не дали. Да и во всей Вологодской области тогда действовал всего один храм. Он устроился в Вологодской церкви истопником, но тайно детей крестил... Потом уже его на Лазаревское кладбище назначили. Мудрый батюшка. У него многие исповедовались, я — тоже. Был он вдовый, хозяйство у него вела его сестра. Умер отец Александр, когда меня в Вологде не было. Сестра его умерла на сороковой день... Так Господь призывает праведников.

Второй священник — иеромонах Нил. Жил он прямо в храме, на хорах за шкафом кровать стояла. Однажды ночью холодно ему стало, и отец Нил решил прямо с хоров перелезть на печку, да свалился вниз. Но Господь уберег — отделался ушибами, ничего не сломал. Он тоже побывал в лагерях. В то время редко кто из духовенства избежал заключения или ссылки...

Богородская церковь. Современный вид.

Я на Лазаревском кладбище только раза два с архиереем сослужил. С основном наша деятельность сосредотачивалась на Богородском кладбище. Это принесло мне большую пользу, потому что старались совершать богослужения по Уставу церковному. В Посту службы были очень длинные. Несмотря на то, что это было сталинское, советское время, в кафедральном храме пел очень хороший хор, в другом храме хор был похуже. Пели на левом клиросе и любители. У них не всегда получалось. Смеялись, что правый хор поет, как надо, а левый — как не надо!

Несколько раз случалось, что меня посылали замещать заболевшего священника за городом Кадниковым: добираться приходилось сначала на автобусе, а потом пешком три километра. Исключительный храм!^*

Строились на Вологодчине церкви по принципу — «летний и зимний храм». Верхний был летним, а нижний — зимним. Этот храм хорошо сохранился — после закрытия в нем сразу же разместили какой-то архив, причем так быстро разместили, что и утварь внутри осталась. Когда после войны увезли архив и открыли церковь, то сразу смогли начать служить. В верхнем храме стоял замечательный резной иконостас, который можно сравнить с иконостасом Петропавловского собора в Петербурге.

Интересная деталь: в верхнем храме имелся придел, но поскольку специально места для него не предусматривалось, то придел сделали прямо в алтаре — уголок отгородили. Иконы в иконостасе, если не ошибаюсь, работы Васнецова или его учеников, хотя, по правде сказать, они не гармонировали с иконами в храме. Мне довелось замещать батюшку в зимнее время, так что служил я в нижнем храме. Службы совершались не ежедневно, поэтому в свободное время я шел с требами в Кадников или в Сокол. В воскресенье служба начиналась с утрени, после которой читались акафисты, потом — часы и Литургия. Почему так? Потому что дальше этой церкви не было храмов на сотни километров — люди приходили издалека. Одна женщина из дальней деревни шла весь день, чтобы попасть на службу, исповедаться и причаститься! Никакого транспорта не существовало. Пришла эта богомолка вечером. В сторожке можно было переночевать. Ставили самовар, ужинали тем, что приносили с собой. На следующий день отстояла она службу и пошла обратно — опять дорога на целый день! Это не 25 километров — много больше. Такая ревность!

Возле того поселка, где я освящал целую улицу домов, была Семигородняя пустынь. Ее последний настоятель был еще жив и служил в селе Ламаниха.
Посылали меня служить в город Грязовец. Название вполне соответствовало городу. Вообще, когда я ходил по требам, то без высоких сапог не мог обойтись. В Грязовце и в других местах, бывало, идешь, ногу поднимаешь, а сапог остается в грязи... Всенощную отслужил и был вынужден остаться ночевать в храме на колокольне.

На Лысую Гору меня посылали — это в том месте, где в Кубенское озеро впадает река Кубена — очень, очень многоводная река, но из-за обилия порогов не судоходная. Там, на правом берегу, большое село Усть-Кубенское и огромный стоит собор! Этот собор украсил бы любой город. Если сравнивать, мне представляется, что он не меньше нашего Александро-Невского. Могу, конечно, ошибиться. Но впечатление осталось такое. В центре города еще какой-то зимний храм был и еще одна церковь, внутри которой устроили баню.

А на левом берегу стоят рядом два больших храма — один побольше, другой, зимний, поменьше — действующий. Там я служил несколько раз. Правда, меня замучили с едой — один чай с малиновым вареньем. Староста такая! А народ очень православный. Священник, уезжавший из-за какой-то интриги местного начальства: (его обвинили в том, что он служит слишком много, срывает полевые работы... что-то в таком вот духе), — рассказал о предсмертной исповеди одного священника, служившего в храме, который был сначала монастырским, а в екатерининское время стал приходским.

Многие монастыри были закрыты в ту эпоху. А там почивали мощи подвижника, преподобного Кирилла Новоезерского, основавшего монастырь и храм, где служил умиравший священник. Он рассказал, что пришли к нему чекисты, угрожали и сказали: «Вот такого-то числа, когда у вас будет богослужение, мы придем, вскроем раку Кирилла Новоезерского, но предварительно увезем мощи, а вместо них положим что-нибудь». Священник испугался, не препятствовал. Так и сделали: вскрыли во время службы раку, а там вместо мощей лежит что-то, не помню что. Не каждый может стать мучеником и исповедником! Священник глубоко переживал, что допустил такое святотатство, и перед смертью покаялся. Поскольку его давно нет на свете, теперь об этом можно говорить.

Вообще же когда церкви закрывались, относились к этому люди по-разному: из одних храмов увозили иконы, переделывали в столы, в перегородки в хлеву... и такое случалось, а в других — прихожане ночью пробирались в церковь и уносили многое из утвари, прятали. Кое-что из утвари отдали мне, а я потом привез в Эстонию, привел в порядок: Евангелия, чаши... Все это до сих пор находится в Ныммеской церкви в Таллине, где я прослужил почти 30 лет. Некоторые говорили, что ничего не касались, не принимали никакого участия в разорении храмов...

Рассказали мне такой случай. В подвальном помещении одного храма устроили овощехранилище. Работали женщины, вдруг у одной нога провалилась. В чем дело? Посмотрели, а там закопан целый ящик с церковными сосудами. Вынули они его. Кое-что отдали в церковь, что-то у себя оставили, а в результате перессорились. Тогда одна доложила, куда следует, пришли какие-то власти и все конфисковали как государственную собственность, даже и то, что было передано в церковь. Вот как.

Кое-где по деревням в этих местах еще доживали старушки-монахини. Однажды меня привезли на станцию Явенга, где протекала река Кубена. Есть Усть-Кубенск, а это — выше по течению. Приехал. Там жили две старушки-монахини, совсем старые, кажется, сестры. Как они жили, чем питались — не знаю! Но в каких примитивных условиях! Положили меня спать около русской печки, а одна из монахинь спала на самой печи, и чтобы туда попасть, ей приходилось перелезать через мою постель. В доме существовала только одна вилка. Я спросил, почему? Мне рассказали, что когда во время войны собирали вещи для фронта, они отдали одну вилку — все, что смогли.

Как-то я у другой монахини остановился, где условия получше. У этой монахини сохранился ковчежец серебряный со Святыми Дарами из Дарохранительницы, который она передала мне. К сожалению, в нем завелась какая-то мошка, так что Св.Дары пришлось сжечь. Когда узнали, что появился священник, со всей округи туда приезжали на лошадях. В некоторых деревнях от девятнадцати лет и моложе все были некрещеные — так что целыми деревнями крестил! Но вдруг появились представители местной власти, потребовали от меня документы...

Я получал командировочные удостоверения, когда ездил по вологодским районам. К тому времени, как меня арестовали, их скопилась целая пачка. На следствии эти командировочные служили отягчающим обстоятельством — вот, дескать, разъезжал с пропагандой!

Но я отвлекся. В той деревне стали придираться к ванне, в которой я крестил, — антисанитарно! Состоялся непростой разговор, но побоялись меня трогать — слишком много людей нуждалось в духовном окормлении, которого не видели десятилетиями...

Запомнился такой случай. Как-то я в такой деревне всех покрестил и уже собрался уезжать, смотрю, запыхавшийся паренек бежит, у него пять рублей в кулаке: «Батюшка, я был в соседней деревне, а в нашей уже всех окрестили, за пять рублей — окрести!» Мне надо было уже уезжать, лошадь ждала, чтоб отвезти в соседнюю деревню. Говорю ему: «Спрячь свои пять рублей, приходи в соседнюю деревню, и там я тебя крещу». Не взял я, конечно, его 5 рублей и покрестил.

Вот такая Святая Русь, некрещеная Русь. Многие говорили мне: «Доиграешься со своими поездками!» У нас в Вологодском Богородском храме была Аннушка-алтарница. Она меня предостерегала: «Батюшка, смотрите! У нас один батюшка ходил по деревням, а потом его арестовали». Но я как-то не придавал серьезного значения ее словам, оказавшимся пророческими.

Поскольку вологодский климат не оказал благотворного влияния на здоровье моей жены, мы решили все-таки возвращаться на родину в Эстонию, в Таллин, где жили родители моей жены, моя мать и все наши родные и друзья. Епископ Таллинский и Эстонский Иоанн (Алексеев) обещал мне освободившийся Николаевский Коплиский приход в Таллине. Но Владыка Гавриил просил подождать до Пасхи.

Стали понемногу собираться. Все книги заколотили в ящики, а на следующий день — 27 февраля 1957 года — я был арестован. (Мои воспоминания о лагерной жизни напечатаны в «Мире Православия» №№ 6, 7, 8 за 2002 год.)

Пять с половиной лет прослужил я в Вологде, о которой сохранил самые теплые и светлые воспоминания. С некоторыми вологжанами переписываюсь до сих пор, разговариваю по телефону. После освобождения из заключения несколько раз ездил в свою «монашескую школу». Пока было возможно, и к нам приезжали гости из Вологды.

Хотя вологодский период был не таким уж продолжительным, все пережитое в этом святом, насыщенном духовностью краю оставило в душе глубочайший след.

^* Ильинская Засодинская церковь.