Икона — язык духа и молитвы

Ирина Константиновна Языкова — заведующая кафедрой христианской культуры Библейско-Богословского института св. ап. Андрея (Москва), автор многих книг о богословии иконы, часто выступает с лекциями.

Сегодня трудно представить, что еще сто — сто пятьдесят лет назад мы не знали древней иконы. XIX век, золотой век русской литературы, не имел представления о золотом веке иконописи — об Андрее Рублеве, Феофане Греке, Дионисии. Произведения древних мастеров веками были скрыты под слоем копоти и записей, изменивших подлинный лик иконы. Да и вкусы эпохи были далеки от того, чтобы оценить красоту древних образов. Нет, икона не исчезала из храмов и домов, будучи неотъемлемой частью православного благочестия, но подлинного ее содержания уже никто не понимал, канонов и традиций не помнил. Храмы в XIX веке украшались слащавой живописью, иконы писались в живописной манере, образы старинного письма встречались редко и считались неумелыми и примитивными.

Даже знатоки превратно судили о древнем искусстве. Например, писатель 40-х годов XIX века Н.Д.Иванчин-Писарев, перу которого принадлежат заметки о путешествии по монастырям, считал, что красота стиля Андрея Рублева «в самых мелких, почти миниатюрных изображениях, коими он украшал иконы с житием». Его современник, профессор Московского университета С.П.Шевырев, так восхищался рублевской «Троицей»: «Письмо византийское, превосходное. Необычайная красота и грация разлиты по этим лицам, чисто греческим». А известный исследователь русской старины Д.А.Ровинский считал «Троицу» творением итальянского живописца. Конечно, следует помнить, что в те времена и «Троица» Андрея Рублева, и другие древние иконы были сокрыты под окладами, под плотным слоем записей, а потому даже ученые, не видя их, выносили суждения в соответствии с собственными эстетическими пристрастиями и господствующими в обществе вкусами.

Зато живопись Академии художеств считалась эталоном для церковного искусства. И это подтверждено указом Св. Синода от 27 марта 1880 г.: «Для того, чтобы церковная живопись, при строгом сохранении преданий, соответствовала требованиям искусства и через то, помимо религиозного своего значения, могла оказывать влияние на развитие изящного вкуса в массах, Святейшим Синодом было признано весьма полезным сотрудничество Императорской Академии художеств между заказчиками и художниками при устроении целых иконостасов, отдельных киотов и образов». Плодом симбиоза Синода и Академии стали Исаакиевский собор в Петербурге (1818-1858), храм Христа Спасителя в Москве (1839-1883) и другие храмы, росписи которых весьма далеки от древних канонов. В этих храмах работали знаменитые художники — К.Брюллов, Ф.Бруни, Г.Семиградский, И.Репин, С.Маковский и другие, но при всем своем мастерстве они были бессильны создать молитвенный образ, соответствующий православному богословию и Литургии. В их живописи было много искусства, но мало духа и смысла. Их картины украшают музеи, но в храме они отвлекают от молитвы. В этом была трагедия церковного искусства XIX века. Знаток старины, историк и писатель Михаил Погодин писал с горечью: «У современных художников всегда перед глазами Пантеоны и Мадонны, так могут ли они понять, что такое русский образ и что такое русская икона?»

Попытки вернуться к древним истокам, конечно, предпринимались. Так, А.Прахов и В.Васнецов в росписи Владимирского собора в Киеве (1863-1896) стремились возродить византийско-русский стиль, как они его понимали. И это было шагом вперед по сравнению с академизмом. М.Нестеров, участвовавший в этой работе, писал о Владимирском соборе с восторгом: «Там живет мечта, мечта о «русском ренессансе», о возрождении давно забытого дивного искусства Дионисиев, Андреев Рублевых». Но живопись Васнецова и Нестерова, пропитанная духом модерна, не намного приблизилась к настоящей иконе. Владимирский собор не стал семенем возрождения иконописи, хотя многие его образы получили большую известность. Особенно любим был в народе образ Богоматери, написанный В.Васнецовым. В нем художник использовал элементы древнерусских икон (золотой фон, широко открытые глаза, выразительные жесты и проч.), но все же образцом для него стала Сикстинская мадонна Рафаэля.

На рубеже XIX-XX веков было ясно, что реалистическая (натуралистическая) живопись не может быть выражением духа православия, который передает только каноническая икона, но нужно было время, чтобы накопленные знания о ней помогли создавать образ, способный стать продолжением великой иконописной традиции. Огромную помощь в этом оказали реставраторы и историки искусства. В начале ХХ века были открыты величайшие шедевры иконописи, без которых теперь немыслима история древнерусской живописи, да и всего мирового искусства: «Троица» Андрея Рублева, «Звенигородский чин», Владимирская и Донская иконы Богоматери и многие другие почитаемые образы. Стали изучаться мозаики Киева, фрески Новгорода, Старой Ладоги, Пскова, Владимира. Епископ Порфирий (Успенский), знаток христианского Востока, привез и опубликовал раннехристианские иконы из Синайского монастыря св. Екатерины (ныне в Киевском музее). Перечень научных открытий огромен. Но главное: извлекая древние образы из тьмы забвения, освобождая их из-под окладов и поздних записей, ученые открывали целый мир, подлинные сокровища православия. Это позволило заново осмыслить всю восточную традицию.

Сегодня многие мастера пишут, ориентируясь на древний канон. И все же в Церкви каноническая икона не занимает своего истинного места. В наших храмах по-прежнему преобладает живопись душевно-сентиментального стиля. И если столетие назад виной тому было незнание древних традиций, то сегодня причины другие. Вкус современного человека испорчен массовой культурой, мы привыкли к ярким обложкам журналов, идеал красоты нам навязан кино и телевидением, жесткий темп жизни не оставляет времени для созерцания, тишины и молитвы. Мир диктует свои условия. А ведь икона создавалась для того, чтобы помочь человеку противостоять соблазнам мира, устремить взор к красоте Царства Небесного, жить перед лицом Божиим. Конечно, икона требует внутренней работы. Ее язык — это язык духа, а не эмоций, язык молитвы, а не газетной информации. Но, к сожалению, даже от людей церковных приходится слышать, что они не понимают канонической иконы, что им больше близки и понятны живописные образы. Конечно, никто не станет отрицать значения Андрея Рублева или византийского искусства, но почему-то когда строится новый храм, в нем появляется роспись, увы, далекая от древних канонов, а то, что продается в церковных лавках, иконой даже назвать трудно. За последние годы много художников стали работать для Церкви, но среди них мало понимающих, что такое икона. Обычно это люди, более или менее способные к искусству, но богословски неграмотные, а отсюда неумелая стилизация, слепое копирование и просто грубая ересь. Да и среди духовенства знатоков иконы, увы, не много.

Открытие иконы в ХХ веке состоялось. Это факт истории. Но состоится ли возрождение иконописной традиции, а значит, и возрождение православия, покажет время. Еще в 60-е годы иконописец и богослов Л.А.Успенский, трудившийся в эмиграции, писал: «В прошлые времена Церковь боролась за икону, в наше время икона будет бороться за Церковь». Без преувеличения можно сказать, что открытие иконы было откровением, данным миру на исходе второго тысячелетия христианской истории, которое, по всем признакам, должно было завершиться крахом традиционных ценностей и уничтожением Церкви. Но, несмотря на все жертвы ХХ века, Церковь жива и народ возвращается к вере.

Икона, как образ неба, противостоит безобразию мира: свет преображения — тьме братоубийственной войны, небесная гармония — механизму цивилизации, красота Горнего Иерусалима — хаосу общества, потерявшего человеческое лицо, Царство Божье — царству зверя. Русский богослов начала ХХ века Евг. Трубецкой в очерке «Умозрение в красках» писал: «Если в самом деле вся жизнь природы и вся история человечества завершаются этим апофеозом злого начала, то где же тот смысл жизни, ради которого мы живем и ради которого стоит жить? Я воздержусь от собственного ответа на этот вопрос. Я предпочитаю напомнить то его решение, которое было высказано отдаленными нашими предками. То были не философы, а духовидцы. И мысли свои они выражали не в словах, а в красках. И тем не менее их живопись представляет собой прямой ответ на наш вопрос... Звериное царство и тогда приступало к народам все с тем же вековым искушением: «Все сие дам тебе, егда поклонишися мне». Все древнерусское религиозное искусство зародилось и выросло в борьбе с этим искушением. В ответ на него древнерусские иконописцы с поразительной ясностью и силой воплотили в образах и красках то, что наполняло их душу, — видение иной жизненной правды и иного смысла мира».

> В начало страницы <