Александр Солженицын.
Слово о Валентине Распутине

НА РУБЕЖЕ 70-Х И В 70-Е ГОДЫ в советской литературе произошел не сразу замеченный, беззвучный переворот без мятежа, без тени диссидентского вызова. Ничего не свергая и не взрывая декларативно, большая группа писателей стала писать так, как если б никакого "соцреализма" не было объявлено и диктовано, – нейтрализуя его немо, стала писать в простоте, без какого-либо угождения, каждения советскому режиму, как позабыв о нем. В большой доле материал этих писателей был – деревенская жизнь, и сами они выходцы из деревни, от этого (а отчасти и от снисходительного самодовольства культурного круга, и не без зависти к удавшейся вдруг чистоте нового движения) эту группу стали звать деревенщиками. А правильно было бы назвать их нравственниками – ибо суть их литературного переворота была возрождение традиционной нравственности, а сокрушенная вымирающая деревня была лишь естественной, наглядной предметностью.

Едва ли не половину этой писательской группы мы теперь уже схоронили безвременно: Василия Шукшина, Александра Яшина, Бориса Можаева, Владимира Солоухина, Федора Абрамова, Георгия Семенова. Но часть их еще жива и ждет нашей благодарной признательности. Первый средь них – Валентин Распутин.

Валентин Распутин появился в литературе в конце 60-х, но заметно выделился в 1974 внезапностью темы – дезертирством, – до того запрещенной и замолчанной, и внезапностью трактовки ее.

В общем-то, в Советском Союзе в войну дезертиров были тысячи, даже десятки тысяч, и пересидевших в укрытии от первого дня войны до последнего, о чем наша история сумела смолчать, знал лишь уголовный кодекс да амнистия 7 июля 1945 года. Но в отблещенной советской литературе немыслимо было вымолвить даже полслова понимающего, а тем более сочувственного к дезертиру. Распутин – переступил этот запрет. Правда, и представил нам случай гораздо сложнее: заслуженный воин всю войну, три ранения, последнее особенно тяжелое, и госпиталь в Сибири неподалеку от родных ангарских мест; других в таком виде демобилизуют или хотя бы в краткий отпуск, нашего героя – нет. А война – явно при конце, тут особенно обидна ему смерть – и он дрогнул. Тайком вернулся в окрестности своей деревни, даже родителям не открылся, только жене Настасье.

Она помогает ему таиться, через Ангару скрывно перебирается то в зимнюю мятель, то, потом, по открытой воде. Ошеломлена его побегом, но все делает для его жизни. Изворачивается в сокрытии перед родными и окружающими. До войны прожили 4 года – не было ребенка, и вдруг теперь она зачала. Для него – это высшая радость: "теперь… хоть завтра в землю!", "да разве есть во всем белом свете такая вина, чтоб не покрылась им, нашим ребенком?!" (Невозможнейшая фраза на советских страницах!) Для Настены – догружается неизбежность раскрыва беременности и позора. Сюжет складывается не из издуманных поворотов, а из простых жизненных обстоятельств, как они естественно текут. Повествование не спешит, оно просочено сибирской натурой, – а события развиваются плотно. В центре всех напряжений – Настена. Оттенки страхов, надежд, нарастающих мучений – совсем не литературными приемами вылепляют нам яркий женский образ. Свекровь выгоняет Настену из дому, в деревне кто любопытствует, кто насмехается, – Настена теряет четкость чувств и мыслей, у нее нарастает ощущение неотвратимости беды. "Казалось – это последний день, что ей еще можно быть с людьми". У властей возникают подозрения о дезертире. Настена мечется предупредить мужа об угрозе, за ней и по ночной реке следят в лодках – и чтоб не выдать пребывания мужа и облегчением от невыносимого состояния – она утопляется в Ангаре, вместе с нерожденной, так желаемой жизнью.

В повести малыми средствами выставлен нам еще десяток характеров – и вся заброшенная сибирская деревня, где скудный вдовий праздник окончания войны – щемит, посильнее батальных сцен у других авторов. В густеющем мраке находится место и просветленному лучу – извечной крестьянской трудовой радости сенокоса, без него была бы и Настасья неполна: она любила еще до солнца выйти по росе, встать у края деляны, опустив литовку к земле, и первым пробным взмахом пронести ее сквозь траву, а затем махать и махать, всем телом ощущая сочную взвынь ссекаемой зелени. Любила стоялый, стонущий хруст послеобеденной косьбы, когда еще не сошла жара и лениво, упористо расходятся после отдыха руки, но расходятся, набирают пылу, увлекаются и забывают, что делают они работу, а не творят забаву; веселой, зудливой страстью загорается душа – и вот уже идешь не помня себя, с игривым подстегом смахивая траву, и кажется, будто вонзаешься, ввинчиваешься взмах за взмахом во что-то забытое, утаенно-родное. Любила даже гребь по мертвой жаре, когда сухо и ломко шебуршит сонное разнотравье; любила спорое, с оглядкой на небо и вечер, пока не отошло сено, копненье.

Через два года после "Живи и помни" Распутин издает свое сильнейшее произведение – "Прощание с Матерой". Это, прежде всего – смена масштаба: не частный человеческий эпизод, а крупное народное бедствие – не именно одного затопляемого, обжитого веками острова, но грандиозный символ уничтожения народной жизни. И даже еще огромней: какой-то неведомый поворот, потрясение – расставание и для нас всех. Распутин – из трех прозорливцев, которому приоткрываются слои бытия, не всем доступные и не называемые им прямыми словами.

От первой страницы повести мы застаем деревню уже обреченной к уничтожению – и сквозь повесть это настроение нарастает, звучит как реквием – и голосами народа, и голосами самой природы и человеческой памяти, как она сопротивляется своей кончине. Пронзительно нарастает прощание с островом, растянутое умирание, режущее сердце.

Вся ткань повести – широкий поток народного поэтического восприятия. (На ее протяжении изумительно описаны, например, разные характеры дождей.) Сколько чувств – о родной земле, ее вечности. Полнота природы – и живейший диалог, звук, речь, точные слова. И – настоятельный у автора мотив –:

Раньче совесть сильно различали. Ежели кто норовил без ее – сразу заметно. А теперь – холера разберет, все смешалось в одну кучу – что то, что другое. Мы теперя так и этак не своим ходом живем. Люди про свое место под Богом забыли.

Пришли пожогщики, "набежники из совхоза", и жгут одно за другим, что пустеет. Гигантское царь-дерево Листвень, отменный знак всего острова, – только он оказался неповалимый и несжигаемый. Сжигают – "мельницу христовенькую, сколько хлебушка нам перемолола". Вот – часть домов уже сожжена, а остальные "как вжались в землю от страха". Последняя вспышка прежней жизни – дружная пора сенокоса, любимая деревенская пора. "Все мы – свой народ, из одной Ангары воду пили". А теперь это сено – через Ангару, и скирдовать около многоэтажных неживых домов для бесприютных коров, обреченных под нож. Прощание с деревней, растянутое во времени. Одни уже переехали и приезжают навещать остров, другие – держатся на месте до последнего. Прощаются с могилами родных, пожогщики дико налетают на кладбище, стаскивают в кучу кресты и жгут. Старуха Дарья, готовясь к неизбежному сожжению своей избы, – белит ее насвежо, моет полы и набрасывает на пол травы, как под Троицу: "Сколько тут хожено, сколько топтано". Для нее отдать избу – "как покойника в гроб кладут". А заезжий внук Дарьи – отчужден, беспечен к смыслу жизни, уже давно оторван от деревни. Дарья ему: "В ком душа, в том и Бог, парень". "А что душу свою потратили – вам и дела нету". – Теперь узнается: изба, если ее не трогать, сама по себе горит два часа – но еще многие дни тоскливо курится потом. А и после сожженья избы – Дарья не в силах уехать в острова, еще с двумя-тремя старухами ютится в негодном бараке. И так – перепущен срок отъезда. Сына Дарьи на катере посылают ночью снять стариков – а тут налегает такой густой туман, какого в жизни они не видели, и найти на Ангаре знакомый остров уже не могут. Этим и оканчивается повесть – грозным символом как бы нереальности нашего бытия: существуем ли мы вообще?

Просветы метафизических сил ощущаются и в некоторых рассказах Распутина, – ""Что передать вороне":

Небо и земля – что из них вопрос и что ответ? Мы можем, из последних сил подступив, лишь замереть в бессилии перед неизъяснимостью наших понятий и недоступностью соседних пределов.

Или в "Наташе" – загадочном рассказе об ангеле-хранителе.

Символична и повесть "Пожар", девятью годами позже "Матеры", – и как в прямое продолжение к ней: дальнейшая судьба людей, насильно оторванных затоплением от своего прежнего коренного бытия и на бессмысленную уничтожительную работу – валку и валку лесов, без заботы о подросте новых.

Однако сам пожар описан вовсе не символично, не с литературной красивостью, а с реальными подробностями развития пламени в разных местах здания – и на разных этапах горения, – автор подробно видит и передает нам детали; это – взгляд и художника, но и знатока пожарного дела. Таких адекватных описаний хода пожара я в русской литературе не знаю. Надо побывать там, чтоб это узнать: "казалось, горел даже дым, которым приходилось дышать". И эти сдвиги в сознании людей в захвате пожарной работы – до полной потери реальности, даже понимания, откуда бежит или что делает.

Сквозь этот ревущий огонь звучит трубный голос народного горя, – в продленье того необратимого расставания нашего с разумным бытием.

На этом пожаре, несомненном поджоге: одни жертвенно спасают гибнущее, другие – все больше воруют спопутно, а третьи – неназванные и невидимые, получают главный доход от поджога. В перемежных с пожаром главах – видим общий рост бессовестности и воровства, скудеющий остаток добросовестных людей. "Сама земля уходит из-под ног".

И – торжествующее, наступающее на общую жизнь новое племя – все те же пожогщики, знающие лишь одно уничтожение, теперь – "архаровцы", ненаказуемые уголовники на просторах страны. "Вечная тоска в глазах: куда? Зачем?" – сами не знают. "Вредят всякому, кто твердит о совести". Для них "что было нельзя – стало можно, считалось за смертный грех – почитается за ловкость". – "И как получилось, что сдались мы на их милость?"

Повесть вышла в свет в 1985-м, проницательно показывая, какою полууголовной наша страна была к началу Перестройки, – какою вся эта шваль вот-вот развернется господами нашей жизни.

Вослед "Пожару" цепочка рассказов Распутина протянулась и в новейшее время, отражая и новые виды лютости жизни. "Изба" – как живое существо, принявшее душу своей обиталицы-подвижницы. – "Нежданно-негаданно". – "Новая профессия".

Выделим гнетущий рассказ большой силы "В ту же землю" (1985). На окраине микрорайона города, в котором воздух, растительная и человеческая жизнь необратимо протравлены заводскими выпусками фтора, живет одинокая Пашута. Последняя из сестер, трое умерли, она взяла к себе из деревни уже беспомощную мать. У самой-то "не окоченевшее до конца тело выгибается в пояснице с сухим треском – будто косточки ломает". А мать – "оттолкнулась последним вздохом", вот умирает; и "такой покой был на ее лице, будто ни одного, даже маленького дела она не оставила неоконченным". И – как хоронить? В деревне бы – куда как просто. А здесь первое: все цены теперь вскружились в десятки и десятки раз, нечего и думать купить гроб. А еще главней: мать не прописана здесь и никто не выпишет ей свидетельства о смерти; а без свидетельства – не похоронишь. Конечно, за деньги можно получить все – но денег-то и нет. "Время настало такое провальное: все кругом, все никому не нужны", все, что питает добро, пошло на свалку, "жизнь открылась сплошной раной".

Не только стало нельзя жить, но у нас отняли и сокровенное, священное право – мирно отдать прах матери-земле.

О гробе – Пашута просит работягу, в прошлом близкого ей человека. Но где и как хоронить без дозволения? "Если все от начала до конца пошло не так, то по нетаку и это – так". На окраине микрорайона – свалка, пустырь, он "захламлен набит стеклом, завален банками и пакетами"; но и дальше пустыря – "зачернен кострищами, затоптан, загажен и ближний к городу лес". Даже за тем еще б отодвинуться дальше, но ведь так, "чтоб добираться же к могиле уже неходящими ногами". Спутник Пашуты помогает ей найти сухую полянку дальше в лесу. Однако: запретные похороны надо и провести тайно – значит, ночью, и выкопать могилу, и беззвучно же вынести гроб – "телоприимную обитель" – по лестнице общего дома, и везти до места. Уже на рассвете закопали, под первым снежком, как бы "дарующим прощение за беззаконные действия". На лице у пашутиного друга "странная и страшная улыбка – изломанно-скорбная, похожая на шрам, с отпечатлевшегося где-то глубоко в небе образа обманутого мира".

Помимо художественных произведений у Распутина есть замечательные сибирские очерки – об Алтае, Лене и Русском Устье – легендарном поселении на берегу Ледовитого океана, где колония новгородцев сохранила до нашего несчастного XX века – неповрежденные с XVI века язык и обычаи. Если вспомнить тут и Байкал, и Ангару – Распутин выступает нам как уникальный певец Сибири и средь самых стойких защитников ее. И – органичнейшие черты его творчества: во всем написанном Распутин существует как бы не сам по себе, а в безраздельном слитии:

– с русской природой и

– с русским языком.

Природа у него – не цепь картин, не материал для метафор, – писатель натурально сжит с нею, пропитан ею как часть ее. Он – не описывает природу, а говорит ее голосом, передает ее нутряно, тому множество примеров, здесь их не привести. Драгоценное качество, особенно для нас, все более теряющих живительную связь с природой.

Подобно тому – и с языком. Распутин – не использователь языка, а сам – живая непроизвольная струя языка. Он – не ищет слов, не подбирает их, – он льется с ними в одном потоке. Объемность его русского языка – редкая средь нынешних писателей. В "Словарь языкового расширения" я от Распутина не мог включить и сороковой части его ярких, метких слов.

А если надо всем сказанных здесь мы не упустим и такие качества Валентина Распутина, как сосредоточенное углубление в суть вещей, чуткую совесть и ненавязчивое целомудрие, столь редкое в наши дни, то изо всего и составится образ писателя, которому наше жюри вручает сегодня премию – с самым радушным чувством.

4 мая 2000 года

> в документ <  вернуться  > в меню <